– Было такое, – согласился Василий. – Ты, честный отче, сам знаешь – в ранней юности у многих случается вдруг такая тяга к вере, что хоть пешком к Гробу Господню беги. А потом… Хорошо, коли умные люди не дадут сразу постриг принять, подольше подержат в послушниках.
– Да, это большая беда, коли человек вдруг осознал, что никакой он не монах, а хочет жениться и служить в канцелярии, – отец Маркел вздохнул. – Сколько тебе было, когда из семинарии выгнали?
– Шестнадцать, поди. И сам сбежал, да не просто сбежал – сманили.
Василий усмехнулся, явно вспоминая какие-то смешные подробности своего побега.
– Еще – странники по святым местам бродят и всем о том рассказывают. А ты ни разу не похвастался, что-де был хоть в той же Киево-Печерской лавре и к святым мощам прикладывался. Тут у тебя, мил-человек, промашка вышла. Географическая. Настоящий странник непременно похвалится, что ходил пешком к граду Иерусалиму, и такое расскажет про тамошние турецкие нравы – хоть святых выноси да и сам выходи. Друг у дружки такое вранье перенимают. Опять же, странники непременно носят с собой всякие святыньки, прости Господи… Ох уж эти святыньки… Земельку из-под кельи, где сидел в затворе триста лет назад некий инок, а станешь разбираться – нет такого инока, из головы его выдумали. Но они эту земельку в мешочке продают кухаркам, а то и барынькам. Кто-то носит и продает камушки, что подобрал на Соловках, у Святого озера, и те камушки-де тут святостью пропитались… А ты не таков. Кто ты, Вася? Что знаешь, что умеешь? И не сгодится ли это для обороны обители? Я чай, сгодится.
Василий вздохнул.
– На исповедь, что ли, к тебе прийти, отец Маркел?
– Потом, когда враг от стен обители уйдет. А сейчас скажи по-простому. Ради спасения всех тех, кто тут укрылся. А я буду молчать.
– Грешник я.
– О том я и сам догадался. И даже о грехе твоем.
– Вор.
– Так я и думал. Знаешь, что еще тебя выдало?
– Скажи, честный отче.
– Ты умеешь людей к себе располагать. Иной и нагрешит-то на копейку, а сюда придет – и показывает, что у него грехов – на рубль, ходит угрюмый, от людей шарахается. Вот такая у него гордыня. А ты куда не взойдешь – тут же всем улыбнешься, и тебе все тут же душу раскрыть готовы. Я про такое слыхал, а вот к тебе пригляделся, мил-человек, – увидел, как оно получается…
– Да… – задумчиво произнес Василий. – Это, отец Маркел, нетрудно, вот ведь и ты к себе людей располагаешь. Потому, наверно, и понимаешь все наши ухватки.
– Эк ты ловко повернул… – отец Маркел даже смутился.
– Да ладно тебе, честный отче. Меня этому обучили, а ты своим умом дошел.
Инок почесал в затылке.
– На все воля Божья… – пробормотал он. – Вася, что, по-твоему, значит – вор? Как ты сам себя понимаешь?
– Краду у людей деньги и всякое ценное имущество. Промышляю по провинции со своими людьми, бывает, делаю налет на Питер или матушку-Москву. Возьмем богатый хабар и убегаем, два раза подряд в городе не чудесим. А потом, как почую, что на хвосте погоня, что полиция в угол загоняет, людей распускаю, хвостом вильну – и на север, тут зимой отсиживаюсь. Кто меня тут искать станет? Вот тебе вся правда, отче. И какая от нее польза – я не знаю.
– Господи Иисусе! – отец Маркел перекрестился. – Только – имущество? И деньги?
– Да что ж еще у дураков взять?
– Есть которые – деток малых крадут. Нет, не цыгане. Для чего цыганам чужие дети, когда своих дюжинами считают, – не знаю. Крадут еще, чтобы взять выкуп, не то – ищите своего младенчика в пруду… К нам такой промыслитель приходил, каялся, страшно ему было – а как же не страшно, когда деток погубил? Вася, скажи честно – случалось ли обокрасть Божью церковь?
– Нет, чего не было, того не было, вот те крест, – и Василий также перекрестился. – Даже с хабара на церковь жертвовал, без этого нам нельзя.
– В крови не замарался?
– Нет. Хотя с полдюжины зубов вышиб, кулак у меня тяжелый.
– Ну, уже полегче… Раз Господь так управил, что ты в эту пору тут оказался, то от тебя непременно должна быть какая-то польза. И я знаю – какая.
– Разве пушку у англичан стырить? – невесело пошутил Василий. – Подплыть к кораблю – и в мешок ее, голубушку.
– Нет, Васенька, тут – другое. Кабы ты задумал наши кладовые обокрасть и припасы унести – как бы ты это устроил?
– Так ведь уже было нападение на кладовые.
– Да. И больше такого допустить нельзя. Братия начнет беспокоиться, трудники начнут шуметь – что-де голодной смертью тут помрут.
– Кажись, я понял тебя, честный отче.
– Все изучи, всякую щелочку. Пойми, куда вдругорядь за припасами полезут и смогут беспрепятственно вынести. И выйдет, что не зря тебя Господь с твоим грехом сюда привел. Я про воровство. О иных и спрашивать не стану.
– Все исполню, – подумав, сказал Василий. – А ежели кого прихвачу на горячем?
– Действуй по своему разумению. Потом – потом можно и к его высокопреподобию. Пустые камеры в нашей тюрьме, кажется, есть. Лишь бы трудники ничего не прознали. Они же – как дети малые. Иной придумает безобразие – так и другим тоже надо…
– Да, безобразники нам сейчас ни к чему…
