— А что с подследственными во внутренней тюрьме? — спросил Горелов.
— Было не до вражеских элементов, следовало вынести чуть ли не в тонну весом сейфы. Все спасенное увезли в Кировский район, где нашему наркомату выделили новое здание.
По пути к сменившему адрес управлению трое чекистов посетили свои квартиры, узнали, что родственники не пострадали, готовятся отплыть не на теплоходе «Иосиф Сталин»[143] в верховье, а на менее комфортабельном пароходе в Астрахань.
На попутном грузовике чекисты добрались в южный район, отыскали уцелевшее от бомбежек здание, куда вселилось управление. Сдали акт о приемке Саратовским УНКВД архива, отчеты о командировке. Следом Магура написал рапорт на имя Генерального комиссара государственной безопасности, наркома внутренних дел СССР, Председателя Совета народных комиссаров, с конца июня 1941 года члена Государственного Комитета Обороны Берии. Ходатайствовал о необходимости пересмотра дела, возвращении свободы арестованным в результате досадных ошибок активной участнице Гражданской войны, орденоносца, армейского комиссара, начальника 1-го отдела штаба армии Рыбаковой Татьяне Викторовны и заслуженному врачу Уканову Борису Васильевичу.
Спецсвязью рапорт отправился в Москву в Главное управление НКВД СССР. Ответ не замедлил поступить, был не письменным, а устным. Позвонивший в Сталинград 1-й заместитель наркома Меркулов[144] Всеволод Николаевич с характерным акцентом для родившегося и долго проживавшего на Кавказе, не выбирая выражений, грубо отчитал старшего майора за непозволительную для чекиста доброту к ярым врагам, приказал впредь не сметь отрывать наркома от важных государственных дел.
Из личного дела Н. Магуры:
«1942 октябрь, 1943 январь,
преподавал в школе абвера под Варшавой»
Кольцо окружения в Сталинграде 6-й германской полевой армией неудержимо сжималось. После неудачи с прорывом в город танковой армии фельдмаршала фон Манштейна, краха регулярного снабжения по воздуху крайне необходимых продовольствия, боеприпасов, горючего, положение осажденных стало критическим — на передовой умирали уже не от ран, а от дистрофии, обморожения, дизентерии.
Блиндажи стало нечем топить, в печурки пошли снарядные ящики, деревянные настилы, нары. Руины на улицах, завалы на дорогах препятствовали танкам пробиться к линии фронта. Морозный ветер обжигал, был не в силах выдуть сладковатый запах неубранных разлагающихся трупов. Резко снизился паек, в котелки пошла отваренная конина, съедали редких в развалинах кошек, собак.
Гитлер приказал остановить наступление противника: «Я знаю 6-ю и ее командование и не сомневаюсь, что в трудной ситуации мои верные солдаты проявят чудеса храбрости. Сделаю все возможное, чтобы вызволить вас из беды».
Во многих частях сжигали штабные документы, чтобы они не попали в руки русским.
Штаб армии из станицы Голубинской переехал в Гумрак, затем в центр города в здание универмага.
В министерстве имперской пропаганды прекратили готовить фильм о победном приходе вермахта к русской реке, за которой начиналась Азия, отменили награждения новой медалью «За взятие Сталинграда». Рейхминистр Геббельс дал указание не освещать в прессе события на Волге в розовом свете, подчеркивать ожесточенность боев (обороняющиеся окрестили бои «крысиной войной»), считать битву величайшей, которую прежде не видел мир, чаще передавать в эфире патриотическую «Песню о Восточной кампании».
Чтобы подбодрить, Берлин обрадовал известием о успешном запуске пролетевшей около 200 километров ракеты «Фау», от немцев и союзников скрыли, что конструктор Вернер фон Браун обещал завершить испытания нового оружия лишь к лету следующего года.
Магура не поинтересовался у Эрлиха, как в трагическое для 6-й армии время Сигизмунду Ростиславовичу удалось получить два места в отлетающем на Запад транспортном самолете. Чекист догадывался, что добиться этого было не просто, видимо, помог приказ Берлина: поскорее получить отчет об проведенной за Волгой операции. Николай Степанович посчитал неуместным проявлять любопытство.
Под завывания бьющего в грудь и желающего сбить с ног ветра Эрлих с Магурой прошли по очищенной от снега взлетной полосе к неповоротливому на земле двухмоторному Ю-52. Встали у трапа в цепочку улетающих, когда подошла очередь, Эрлих предъявил листок с печатью прячущему лицо в поднятый меховой воротник утепленной шинели офицеру, тот взял под козырек фуражки с фетровыми наушниками.
«Разрешение на полет подписал, быть может, сам Паулюс, — решил Николай Степанович. — Помогла принадлежность Эрлиха к абверу. Кто же вы, Сигизмунд Ростиславович? Как и я, майор или подполковник? Если так, то бывший штабс-капитан белого воинства у немцев сделал блестящую карьеру».
