Прежде чем бросить пустую бутылку в мусорное ведро, Перов обернул ее рваным пакетом из-под сменной обуви. Ситников нормальный парень, исправится. А Кириленко и Шпаку он не доверял.
Два года назад на серпантине под Адлером автобус с туристами столкнулся с рефрижератором и упал со скалы. В автобусе ехала единственная дочь Ситникова. Большое горе – всегда отличный шанс слететь с катушек. Ситников им воспользовался в полной мере. Разошелся с женой, перессорился с коллегами (со всеми, кроме Перова) и пристрастился к выпивке.
Перов открыл форточку и сел на кушетку.
– Как прошло дежурство?
– Напряженно. Очень интересная ночь получилась. Хоть фильм снимай, – Ситников вдруг ожил, словно Перов предложил ему похмелиться. Облизал губы и раздавил окурок о край пепельницы. – Все началось в начале двенадцатого – я как раз заканчивал историю Григорьева из четвертой. Сестра позвала в приемник. Я спустился. На полу у входа корчились три грязных тела. Два парня и дамочка. Среднего возраста, лет по тридцать пять. Сказать, что они были в животном состоянии, значит, оскорбить животных. Скорее рептилии какие-то. Я даже не попытался с ними заговорить. Все трое медленно ползали на брюхе, оставляя за собой широкие грязные следы на кафеле.
– Алкаши?
Ситников запнулся. Любое упоминание об алкоголизме звучало для него намеком на собственное пристрастие.
– В том-то и дело, что нет.
– Фамилии в компьютере смотрел?
– Все новенькие. Во всяком случае, я их раньше точно никогда не видел. Без документов, поэтому проверить по базе не получилось. Выворачивались как ужи на сковородке. Врач, который с ними на скорой ехал, ушел помыть руки. Жорик курсировал от одного крокодила к другому и легким пинком задавал им нужное направление движения. У входной двери стоял мужик в кепке с вытаращенными глазами и с потухшей сигаретой в руке. Потом выяснилось, что это был водитель. Он сказал, что изначально пациентов было четверо. Пока выгружались, один сбежал. Точнее, уполз.
– Как уполз? Вы что, обалдели?
– Петрович, ты меня не поймешь. Тебя там не было. Свалился в траву и тут же в темноте исчез. Думаю, при желании они могли бы его найти. Только, видимо, желания такого не оказалось. Зловещие пассажиры, ночь и дождь как из ведра. Говорю же, фильм ужасов снимать можно. Ты бы их видел, Петрович. Зрачки сужены до черных точек, взгляд не фокусируется. Челюсти сжаты как при столбняке. Медленно выгибаются, переворачиваются, потом вдруг застывают как статуи. Даже глаза не двигаются. К ним лишний раз притрагиваться жутко, не то, что в темноте искать, – лицо Ситникова сжалось в гримасе отвращения. Невозможно было понять – то ли он действительно возбужден и напуган, то ли валяет дурака. – Не знаю, что бы это могло быть.
«Спускайся на землю. Ты третий год ничего не видишь и не слышишь, – подумал Перов. – Корчи, бредовое состояние, суженные зрачки и тесно сжатые челюсти. Я знаю, что Стасов лежит не в твоей плате. Но я дважды в твоем присутствии на пятиминутке рассказывал про этого больного. Я помню, что, когда поступил Фролов, дежурил не ты, а Шпак. Но медсестры хихикали после еще не меньше недели, обсуждая этот случай. А у Артемова на предплечье след от укуса до сих пор так и не прошел».
– С врачом со скорой мы поскандалили. Я ему говорю, что я дежурный по отделению, а не по прилегающей территории. А он говорит: «Звони дежурному по больнице». А Мишин наверняка спит. И все равно ничего не сделает. В общем, не стоило ему звонить, Петрович. Сам понимаешь.
– Понимаю. Утром он сообщил бы о пьянстве во время дежурства главному.
– Ну да. И это тоже. Да и зачем этого беглеца искать. Нам и оставшихся троих хватало. В общем поорали друг на друга. Испуг вылили. Как-то легче сразу стало. Потом он смотался. Сказал, что на вызов, хотя я не припомню, чтобы у него звонил телефон. А мы с Жорой остались в компании этих звероящеров. Первичный осмотр я так и не провел. Стыдно признаться. Жора вполне с ними поладил, а я так и не смог. Извини, Петрович, не смог и все. Противно. Когда увидишь их, поймешь, о чем я. Может, если искупать их, лучше будет. Одного уже в палате для эксперимента положили на спину. Так он до утра так и не перевернулся. Всю ночь болтал руками и ногами в воздухе как таракан.
«Как муравей», – поправил его про себя Перов. Пророчество чернокожего ученого начинало сбываться. Как жаль и как странно, что они больше не встретились.
– Куда положил?
– В пятую и в седьмую.
С седьмой Перов и начнет обход.
– Утром часов в пять вышли мы на порог покурить. А на газоне след – там, где сбежавший псих на животе полз. Трава местами чуть примята, и главное: там, где он полз, росы не было. Посбивал. Широкая дорожка получилась. Отлично видно, если на солнце смотреть. Прямиком к подвалу пищеблока. Жора сказал, что сходит, посмотрит. И до сих пор его нет. Жалею, что отпустил. Как бы чего не случилось, – он еще что-то плел про ключи от пищеблока, но Перов его больше не слушал.
