– Хулиганит парень. Сначала чуть с ног не сбил. Теперь орет на всю Ивановскую.
Врач повернулся к нему. Валя рукой показал на мать, сидящую в углу на кушетке.
– Ей срочно нужна помощь.
– Что с ней?
– То же, что со всеми, – не замедлила вставить медсестра.
– Я не у вас спрашиваю, Вера Васильевна. И кстати, почему в регистратуре никого. Где Иванишина? Опять в процедурке Донцову читает? Ну-ка, живо тащи ее сюда!
Осмотр занял не больше минуты. Врач заглянул под веки, поводил карандашом перед глазами, нажал большими пальцами под ключицами и за ушами.
– А она права, – врач кивнул в сторону исчезающей за поворотом медсестры. – То же, что и у всех. В принципе, ты вполне можешь требовать госпитализации. Более того, случись эта встреча месяц назад, я бы и сам настаивал на том, чтобы она осталась в больнице. Но не сейчас. Пойдем. Я хочу кое-что показать. Да не переживайте так за нее. За пять минут ничего с ней не случится.
– Она пропустила уже два приема таблеток.
– И без угрозы для жизни может пропустить еще столько же. Пойдем.
Коридор дважды вильнул, и они очутились перед железной двустворчатой дверью. Дыры высыпавшейся штукатурки вокруг анкеров и свежие опалины в тех местах, где работали сваркой, указывали на то, что монтаж провели сравнительно недавно. Ручки оплетала толстая цепь, на которой висел крупный амбарный замок. В правой створке были вырезаны два окошка – вверху и внизу, прикрываемые глухими задвижками.
– Подойди поближе, – врач отодвинул верхнюю задвижку. Знакомый запах и знакомый шорох.
– Здесь мы сейчас держим больных. Язык не поворачивается назвать это место отделением. Больше похоже на террариум.
Валя заглянул внутрь.
Прямо за дверью на потолке горели две лампы. Сумрак в глубине коридора шевелился. В нем проступали силуэты подергивающихся переплетенных тел. Как в сточном коллекторе. Рядом с дверью, под лавкой, на животе лежала женщина. Ее голова мелко подрагивала. Сквозь спутанные волосы, упавшие на лицо, смотрели открытые белые глаза с закатившимися зрачками. Верхняя губа поднялась, обнажив крупные лошадиные зубы. Руки, вывернутые в локтях, делали ее похожей на забившуюся в щель летучую мышь.
– Фаза рептилии быстро заканчивается. Потом им становится заметно лучше. Они приходят в себя. Начинают разговаривать. В коридоре сейчас только те, что в острой фазе. Остальные сидят по палатам. Болезнь длится не больше недели. Потом все благополучно заканчивается. Исчезают практически все симптомы, кроме светобоязни. На две с лишним тысячи обращений у нас не было ни одного смертельного случая.
Услышав голос врача, женщина забилась глубже под лавку.
– Друг друга они не трогают, а вот санитаров не любят. Дважды нападали. Теперь через окошко кормим, – врач постучал туфлей по нижней заслонке. – Шестьдесят восемь человек, а отделение рассчитано на тридцать шесть коек. Тут, конечно, не в койках дело. Они все равно все спят на полу. Я о том, что их здесь слишком много. Думаю, ты не хочешь, чтобы твоя мать примкнула к этой компании. Толку от такой госпитализации ноль. Лечение чисто симптоматическое и малоэффективное. То же самое можно проделать и дома, только больной будет находиться в комфортных условиях, а не на скотном дворе. Как зафиксировать тело на кровати, я подскажу. Это не сложно. Острая фаза длится пять-семь дней. Потом все исчезает. Вот моя визитка. Позвони, если что. И не бойся ее полусонного состояния. Это классический сценарий течения болезни.
– Какой болезни?
– Из лаборатории пришли еще не все результаты, но похоже на новый тип энцефалита.
– И что будет потом?
– Ничего. Течение болезни, безусловно, яркое, пугает неадекватностью больного, но еще раз повторю: в городе не было еще ни одного летального исхода. Через неделю, максимум через десять дней все пройдет как страшный сон.
Стасов лежал в шестнадцатой. Это была единственная палата, изолированная от переполненного отделения. Вообще-то она была рассчитана на двух человек, но Перов уломал главного, чтобы к Юре никого не подселяли.
Четыре дня Стасов молчал как рыба. Когда же Перов достучался до него, изо рта Стасова потек беспросветный бред, как из вскрытого скальпелем гнойника. Еще через неделю в голове несчастного забрезжил свет сознания.
Перов бодрой походкой зашел в палату, держа в руках электрический чайник с кипятком и прозрачную пластиковую коробку для кондитерских изделий. Чай, сахар и стаканы в палате были.
– Доброе утро. Еще не завтракал?
– Нет.
Грустный, подавленный болезнью подросток встал с кровати и протянул ему руку. Выглядел он скверно. Поразительно, как мог физически сдать человек на фоне сугубо психологических проблем: нос заострился, щеки впали, безжизненные глаза провалились в дыры глазниц. Стасов сильно напоминал теперь Перову покойную жену за неделю до смерти.
– Держи, сейчас чайку попьем, – Перов протянул Стасову купленный по дороге из дома торт «Муравейник».
Стасов прочел надпись на коробке и вяло улыбнулся.
– Издеваетесь? Не надо. И так тошно. Оно не дает мне спать.
