По дороге все кликуны созывали народ на большое Позорище, назавтра князь готовил турнир для лучших витязей со всех краев земли, дабы показать, что святорусичи самые сильные. И заранее можно было посмотреть на приехавших бойцов, да как они мечами машут. Все ж развлечение, братья как услыхали о такой возможности, мигом к выстроенной из бруса стадиёну (еще такое словечко из-за моря завезли) побежали. Когда в следующий раз на чужеземцев посмотреть выпадет да посмеяться над ними?
Стадиён, он же и Позорищем в народе прослыл, в честь самого позорища (не очень чужеродные слова у святорусичей приживаются), выстроили прямо напротив княжеских хором, терем в десять ярусов стоял так, что с высокого балкона можно было смотреть на состязание внизу. Хотя для Держимира со свитой особую ложу пристроили все равно. Ох, и хорош же был терем! В яркие цвета выкрашен, с витражными окошками, с соколиными головами на коньках, с золочеными крышами и куполами. На высоких шпилях знамена червленые реют. С любого края Златоглавца-града его видать было, а в солнечный день так и за две-три версты вокруг – так светился. Но туда двух выпивших, похожих на бродяг парней крепкие богатыри с бердышами и близко бы не подпустили, зато на стадиён войти дозволялось всякому желающему. Поднялись братья повыше, почти на самый верхний ряд, и увидали там мужичка в буром зипуне и стоячей шапке. Держал он в руках перо гусиное и толстый свиток, поглядывал на воинов заморских, что по Позорищу ходили, да записывал что-то. При этом вид у него такой был, будто ему на рассвете голову отрубят – так утомился. Ну а пьяному скучно тихо сидеть, купеческих отпрысков к мужику на разговор и потянуло.
– Эй, друже, чего пригорюнился? – Вячемир еле языком ворочал. Плюхнулся он рядом с писарем и обнял по-товарищески.
– Да, тут ведь такие вещи делаются, – поддакнул Хотебуд, падая по другую сторону скамьи.
– Усмяг, хоть в гроб ложись, – вздохнул мужичок. – Вы бы, молодцы, лучше мне налили медку, чем духом своим с ног валить.
– Рады бы, да у самих только на поправку осталось, – пожал плечами старшой. – А с чего ты уработался, вроде дело не хитрое?
– Не хитрое, – кисло улыбнулся писарь. – Я тут с утра сижу, как проклятый, того и гляди седалище корни пустит, так и прирасту тут. Этих чертей иноземных целый табор понаехал, а мне их отмечать, да расписывать для потомков.
Переглянулись братья за спиной у мужика, захотелось им побольше про гостей узнать.
– А не покажешь нам чертей этих? – предложил Хотебуд. – Мы б тебе чарочку потом поставили.
– Отчего ж не показать, – оживился тот. То ли ему скуку развеять захотелось беседой, то ли чарочку опрокинуть. – У меня тут все указаны, вон они, голубчики, собрались. Спросите, а я вам скажу, кто есть кто. Меня, кстати, Прохором кличут.
Жиробудичи тоже представились, побратались с Прохором, как у пьяных заведено издревле. Затем начали выбирать, про кого бы первого спросить, и ведь каждый немчур диковиннее предыдущего.
Тут затрубили рога, засвистели дудки и вошел на стадиён князь со свитой пышной. Весь в золоте да каменьях, как иконостас, аж светится, на голове шапка с большим рубином и крестиком на верхушке. Скипетр с державою стоят, как весь стольный град. Под руку Держимир супругу свою Ладу ведет, та серебрится, что Луна. Идут, друг друга дополняют. За ними дружина во всеоружии, в кафтанах нарядных, потом бояре толпятся, только шапки, как лес из одних пней, торчат. И потом уж прислуга бежит с собаками вперемешку. Гости князя увидали, сразу поскакали к нему навстречу, кланяются, льстят, как положено, руки жмут, Держимиру жезл пришлось подмышкой держать, чтобы не мешался.
– Эх, как их князь всех понимает? – подивился Вячемир.
– Да, может, и не понимает, – сказал писарь. – Но в политике так заведено: никто никого не понимает, но делает вид, будто совсем наоборот. Разве кроме тех случаев, когда надо друг друга осрамить. Тут ужо все сразу ясно.
– Так, – протянул Хотебуд, всматриваясь в первого подошедшего к князю, вернее, к двоим: худого мужчину с тонкими усиками, голова которого торчала из пышного жабо, как из цветка, и его супруги. Та превосходила мужа в ширину раза в четыре и обладала громадной «кормой», с трудом ее перетаскивая. – Вот про этих расскажи-ка!
Прохор вперся в свиток, разбирая собственные записи, при этом раскрыл рот и поднял палец.
– А это будет маркиз мусье Говнюсь де Шампиньон, из какой-то Фракции, – объявил он, поглядывая на немчура через край бумаги. – Вредный тип, вечно чем-то недоволен. Вон, гляньте, и сейчас… возмущается.
Писарь ткнул перок на маркиза. Тот и, правда, негодовал, жалуясь князю, на что, отсюда слышно не было, только гнусавый голос, как у капризного ребенка, доносился.
– Рядом его жена, мадам Сижу. Да по ней и так видно. Он с собой привез лучшего государева мышкотера, во как! Мусье Батона де Бульон.
– И чего, он мышей трет что ли? – моргнул от удивления Вячемир.
– Надо думать. Только как он в состязании участвовать будет, не знаю. У нас и тереть-то нечего, князь велел накануне всех мышей да крыс из города гнать.