Лёд под ногами. Там, в его глубине, кривятся, гримасничают утрамбованные чужие и в то же время знакомые лица. И он вдруг ощущает, как ему холодно, как он промёрз. Как тогда, в пресс-камере, когда отключили отопление, и они грелись общей свалкой, а его положили вниз, подо всех, чтобы согреть своими телами, своим теплом.
— Ребята, как вы сюда? Вам же нельзя…
— Когда нельзя, но очень нужно… — смеётся Кервин. — Как там дальше, Адвокат?
— Причинение вреда для предотвращения большего вреда входит в пределы необходимой самообороны, — смеётся Стиг.
— Ребята…
— Очухался? — подчёркнуто заботливо спрашивает Стиг. — Может, сам пойдёшь?
— Нет, — сразу вмешивается Кервин, — сам он не дойдёт.
Он идёт между ними, закинув руки на их плечи, на подгибающихся ногах, временами бессильно повисая, и их руки, сильные и горячие, поддерживают его, не давая упасть. Он плачет, чувствуя, как обмерзает лицо, плачет от боли, стыда и… и радости.
— Ребята, простите меня, это я… я подставил вас…
— Бредит? — озабоченно спрашивает Кервин.
— Возможно, — кивает Стиг. — Но ты его пьяного не слушал, он такое выдавал… уши вяли. Сейчас ещё ничего.
— Ребята, я не пьяный.
— Не знаю, не знаю. Спиртным от тебя несёт. Редактор, чувствуешь?
— Чувствую. Немного, но его развезло.
— Сажай его, я ему уши натру.
Они останавливаются, и его сажают на лёд, нестерпимо, обжигающе холодный, и горячие, ставшие необычно сильными руки Жука трут ему уши. Но у Жука никогда не было таких рук.
— Жук, это ты?
— А кто же ещё. Ну, очнулся? Вставай и пошли.
Он встаёт сам, ну, почти сам, и они идут дальше. И он уже может их разглядеть. Они… они совсем такие, как раньше. Кервин в своём неизменном костюме, без галстука, в вязаном жилете под распахнутым пиджаком. А Жук… в костюме, адвокатском, с галстуком, и… и никаких следов… Так что… как же это?
— И чего на мне нарисовано? — интересуется Стиг.
— Жук, а как же…
— А, ты вот о чём, — смеётся Стиг. — А просто.
— Ты что, — смеётся и Кервин, — думал, я так и буду с дыркой в затылке ходить?
— Как это?
— Умрёшь, сам узнаешь.
— Я уже умер! — кричит он.
— Не выдумывай, — отвечает Кервин. — Это твои субъективные ощущения. А объективно ты жив, и делать тебе здесь нечего.
— Классно завернул, — одобряет Стиг.
Темнота вокруг редеет и одновременно наливается розовым, красным светом, а под ногами уже не лёд, а жёсткий колючий песок, обломки камней. Стало заметно теплее…
Мелкие частые судороги пробегали по его лицу и телу, заставляя дрожать пальцы и дёргаться гримасой губы. Нянька достала бутылку, налила коньяка в рюмочку и обмакнула палец.
— Осторожней, — предупредила Мокошиха, — захлебнётся ненароком.
— Знаю, — кивнула Нянька, смазывая ему губы и язык. Показалось им или нет, но у него дёрнулся кадык.
— Сглотнул никак? — обрадовалась Нянька.
— Не спеши, — остановила её Мокошиха, — там ещё далеко.
… Чёрная спёкшаяся земля, оплавленные камни под ногами, сзади в спину бьёт твёрдый холодный ветер, и в лицо такой же твёрдый, только горячий.
— Ну, вот и дошли, — улыбнулся Стиг. — Стоять можешь?
— Да, — выдохнул он, потрясённо оглядываясь.
Впереди красное, багровое зарево, стеной, от чёрной земли до… он закинул голову и не увидел верхней границы огненной стены. Огонь? Так это и есть ты, Великий Огонь?! Справа… ощутимо тянет гарью, запахом горелого, нет, горящего тела.
— Правильно, — кивнул Кервин, — там Тартар. Тартар — огненные ямы с грешниками, а тогда…
— И опять правильно, — поправил очки Стиг. — А там Лимб, а за ним Элизий.
— Нам пора, — извиняющимся тоном сказал Кервин. — Понимаешь, нельзя уходить далеко и надолго.
— За самоволку помнишь, что бывает? — рассмеялся Стиг.
— Нет, это не совсем самоволка, — поправил его Кервин. — Нас отпустили, но мы уже должны вернуться. Дальше тебе придётся самому. Справишься?
— Справится, — ответил за него Стиг.
Он молча смотрел на них, освещённых багровыми отсветами, совсем таких, как раньше, нет, всё-таки других, он только не может понять, что в них изменилось, но это они, они вывели его из Коцита, а теперь…
— И не вздумай здесь оставаться, — строго сказал Стиг. — Скатишься опять туда, а во второй раз не вытащим.
— Он прав, Гаор, — кивнул Кервин, — такое бывает только раз. Конечно, я понимаю, тебе хочется…
— Мало ли чего ему хочется! — перебил его Стиг. — Не вздумай, понял? Ты нужен там. Это тоже дезертирство, понял? Он кивнул.
— Всё, Адвокат, — Кервин нервно оглянулся на неслышный ему зов и кивнул. — Да-да, идём.
— Да, пора, — Стиг поправил очки. — Давай прощаться, Отчаюга. Там не получилось, так хоть здесь. Удачи тебе. Он беззвучно и бессмысленно шевельнул губами…
Трещавший метавшийся в плошке огонёк успокоился и стоял неподвижным жёлтым лепестком, отражаясь в чёрной густой жидкости. Мокошиха покачала головой.
— Не спешит, — кивнула Нянька. — Я же говорю, упрямый.
— Пойдёт, — возразила Мокошиха, — куда он денется. Ослабеет только сильно, потом тяжко придётся.
— Пусть выйдет, — вздохнула Нянька, — дальше уже мы поможем.
— Надо ждать, — Мокошиха поправила на плечах платок и строго посмотрела на плошку с огоньком.
