Только один Сюэ Пань покачал головой и произнес:
– Плохо. За такие стихи полагается штраф!
– Почему? – удивились все.
– Я ничего не понял из того, что он говорил, – ответил Сюэ Пань, – разве за это не штрафуют?
– Лучше думай о том, что будешь говорить сам, – ущипнув его, потихоньку шепнула Юнь-эр. – Если не сумеешь ничего сказать, мы тебя действительно оштрафуем!
Вслед за тем она взяла в руки лютню, и под ее аккомпанемент Бао-юй запел:
Кровавые слезы разлуки текут – не иссякнут, как красный горох упадая;Цветы и весенние ивы не все распустились, но башню резную скрывают.Никак не уснуть, если капли дождя за окном в ночной тишине застучали;Никак не забыть ни старой печали, ни новой печали.Нельзя проглотить из-за спазмы, сжимающей горло, ни риса, ни капли вина.И в зеркале в виде цветка водяного каштана моя худоба лишь видна.Сведенные брови морщин не разгладят своих,Никак не приходит рассвет у часов водяных.Увы!Как синие-синие горы, закрывшие дали, моя необъятна печаль;Она бесконечна, как эти лазурные воды, все время бегущие вдаль.Едва умолк голос Бао-юя, как все сразу закричали, выражая свое восхищение, и только один Сюэ Пань ворчал:
– Плохо, нет никакого ритма!
Бао-юй, не обращая на него ни малейшего внимания, взял со стола грушу, вновь осушил чашку и произнес:
Дождь ударяет по груши цветам возле закрытых дверей.Таким образом, он выполнил весь застольный приказ. За ним последовала очередь Фын Цзы-ина, и тот произнес:
Женщине мило,Если она в свои первые роды двух сыновей подарила.Женщина рада,Если, подкравшись, в саду меж цветов ловко поймает цикаду.Женщине горе,Если супруга ее одолели жизни грозящие хвори.Женщине мука,Если ее туалет прерывает буря то воем, то стуком.Затем Фын Цзы-ин поднял кубок вина и запел:
Ты очень собой хороша,Ты чувствами одарена,Ты ловко всегда извернуться сумеешь, бесовкою ты рождена;Ты если бы душу имела, богине была бы равна.Тому, что тебе говорю я,Ты верить никак не желаешь.Попробуй тайком обо мне расспросить, о чувствах моих разузнать.Тогда ты поймешь, как люблю я тебя, страдаю – а ты не страдаешь!Окончив петь, Фын Цзы-ин осушил кубок и произнес:
Поют петухи, над сельской лавчонкой – луна.Таким образом, застольный приказ тоже оказался выполненным. Настала очередь Юнь-эр, и она прочитала:
Женщине горе,Если увидит, что старость ее в жизни лишает опоры.– Дитя мое! – вскричал Сюэ Пань. – Тебе этого нечего бояться, пока жив я, Сюэ Пань!
– Не мешай, помолчи! – зашикали на него, и Юнь-эр продолжала:
Женщине мука,Если бранит или бьет ее «мамка», в этом не зная досуга.– Позавчера я встретил твою мать и приказал ей, чтобы она больше не смела тебя бить, – прервал Сюэ Пань.
– Еще слово, и мы тебя оштрафуем! – закричали все.
– Не буду, не буду! – воскликнул Сюэ Пань, с силой хлопнув себя по щеке. – Если я произнесу слово, штрафуйте!
Как только он умолк, Юнь-эр продолжала:
Женщине мило,Если дорогу к ней не забывает тот, кого нежно любила.Женщина рада,Если она заиграла на струнах — флейты же больше не надо.Затем она запела:
