Судя по всему, так Эмили дает понять, что в курсе общеизвестных деталей моей жизни. Иронично, как люди считают, будто знают кого-то, раз прочитали о нем десяток статей. Я молчу, потому что Эмили не заслуживает моего презрения и потому что не желаю обсуждать те мутные области своего существования, о которых она понятия не имеет. Пока Эмили делает свой глоток, я вдруг спрашиваю:
— Что, больше меня не ненавидишь?
Она давится и несколько минут откашливается, прежде чем у нее получается отдышаться.
— Осторожней, вдруг в голову ударит, — возвращаю ей ее фразу.
Эмили весело смотрит на меня. Та-ак, а у лисички все же есть чувство юмора. Приятное открытие.
— Чтоб ты знал — я тебя не ненавидела.
— А чего тогда игнорировала?
— И не игнорировала. Присматривалась.
— Зачем?
Она делает глубокий вдох и наклоняется вперед, упираясь локтями в колени.
— Чтобы понять, что ты делаешь здесь, в пиццерии. Скажем так, я скептически отнеслась к твоему выбору работы.
— То есть в глубине души ты меня осуждаешь?
— А это не синоним «оценивать»?
— Нет, судят обычно с негативным оттенком.
Чувствую, она собирается защищаться, но потом выпрямляется и видит по моему лицу, что я ее подначиваю. Тогда губы Эмили расплываются в широкой улыбке, обнажая небольшую щель между передними зубами. Прекрасная улыбка, она буквально освещает лицо лисички.
— Ник — большой друг нашей семьи, — наконец поясняет она. — Мне хотелось удостовериться, что он не ошибся на твой счет. Но не думай, будто ты такой особенный, я ко всем незнакомцам отношусь с подозрением.
— Я вовсе не особенный, это факт.
Еще одна улыбка. Я молча ей любуюсь, а затем прибавляю:
— И что склонило чашу весов в мою пользу?
Эмили задумчиво меня рассматривает.
— Мне показалось, ты всерьез отнесся к работе. Затем я сказала себе, что это не мое дело, почему ты здесь оказался, видимо, на то есть причины, и они не обязательно плохие. Ну а когда я увидела, как ты стоишь у мойки, бледный, как смерть, то захотела тебе помочь. Решила, тебе освежиться не помешает.
— Не уверен, что «Спрайт» настолько полезен, но все равно спасибо.
— Вообще-то я тебе тогда пиво предложила. Было бы лучше.
— Как сказать…
Она смотрит на банку в моей руке, потом снова мне в глаза.
— Черт, прости, я не подумала об алкоголе.
— Мы почти чужие, откуда тебе знать, что мне можно, что нельзя. Хотя я… публичная личность.
— Точно. Хотя это странно, да?
— Что?
— Что мы чужие, но я все равно что-то знаю о твоей жизни.
— Вряд ли что-то существенное.
— Верно. Только сплетни. Ты понял, о чем я.
— Да уж. Интересно было?
— Ну так, наполовину. В интернете особо выбора нет. Видишь заголовок, переходишь по ссылке, а везде примерно одно и то же.
— И что ты прочла?
— Самое основное.
Она колеблется. Наверное, вспомнила содержание статей и поняла, что наш разговор рискует стать ужасно неловким. Договариваю вместо нее:
— «После смерти квебекского режиссера Матье Суррея его брат Джейк влип в публичный скандал»; «Джейк Суррей: От света к тьме»; «Джейк Суррей попал в ад наркозависимости: выберется ли он из него?»; «Джейк Суррей неожиданно обнаруживает в себе талант посудомойщика…»
Эмили тихо смеется.
— Ладно, последнее я еще не читала.
— Честно говоря, я это прямо сейчас выдумал.
— Какая жалость, а мне так интересно стало.
Ее смесь искренности и юмора будоражит, в хорошем смысле. Эмили выбивает меня из колеи, потому что реагирует именно так, как нужно, не пытаясь мне угодить. В те времена, когда я купался в любви публики, столько людей пытались приблизиться ко мне. Каждый хотел урвать кусочек славы. Эмили же сама по себе. Говорить с ней просто, естественно, она как глоток свежего воздуха в моем затхлом мире. Мы допиваем наш «Спрайт» в тишине. Говорят, молчать в компании незнакомца тяжело. Что касается меня, то я предпочитаю тишину с Эмили, с той, в которой не расцветают мои мрачные мысли. Мой внутренний сад сегодня пуст. Меня ничто не мучает, и я наконец отдыхаю.
В субботу утром раздается стук в дверь. Мама еще спит: она никогда не упускает возможности поваляться в кровати в выходные. Иду открывать прямо в пижамных шортах и футболке. Даже не утруждаюсь надеть лифчик, но не потому, что мне все равно, как я выгляжу, или я такая феминистка, просто уже знаю, кто это может быть.
Оливия стоит на пороге и неодобрительно смотрит на меня поверх солнечных очков. Кожа загорела под испанским солнцем, прямые черные волосы обрамляют лицо, будто две шелковые занавески. На губах у нее яркая помада, хотя сегодня субботнее утро, и я единственный человек, с которым она собирается увидеться. Подруга как всегда идеальна.
— А, так ты не умерла? Ну отлично, тогда я пойду, — едко говорит она и разворачивается на каблуках.
У нее в руках два стаканчика с кофе, она злится на меня не меньше, чем я на нее, но видно, что уходить подруга на самом деле не хочет. И все равно я инстинктивно ловлю ее за руку.
— Стой, стой. Заходи.
— А, ты все-таки хочешь поговорить? И мне, чтобы ты отозвалась, непременно нужно было нестись сюда?
— Не драматизируй, я же отвечала.
