Пожалуй, никогда еще за все время болезни Отавиу Алекс не чувствовал себя таким беспомощным и не способным помочь другу. Даже когда тот долгие годы лежал на больничной койке, а его сознание пребывало невесть в каких мирах, Алекс знал, что нужно делать, чтобы облегчить участь Отавиу: был при нем сиделкой, консультировался с врачами, платил им деньги за лечение, помогал, как мог, его дочерям. Эти восемнадцать лет дались Алексу труднее, чем кому бы то ни было, даже самому Отавиу, поскольку тот спал, выключенный из реальности. Но даже тогда Алекс не опускал безнадежно руки. А если силы его оказывались на пределе, он просто начинал следить за стрелкой самописца, фиксировавшего, как размеренно, ровно бьется сердце Отавиу, и сам настраивался на этот спокойный уверенный ритм. Врачи говорили, что Отавиу в один прекрасный момент проснется прежним здоровым человеком, только постаревшим на несколько лет. Алекс верил им и никогда не терял надежды на то, что увидит когда-нибудь своего друга полностью дееспособным.
А сейчас он впервые почувствовал некую безысходность. Да, его старый добрый друг больше не лежал, опутанный проводами от капельниц и приборов-самописцев, он ложился спать по вечерам и просыпался по утрам, как все нормальные люди, внешне он таковым и выглядел, но какой-то важный механизм внутри его надломился, изменив Отавиу до неузнаваемости. И не только Алекс, но даже лечащие врачи не знали, как починить этот механизм, и возможна ли такая починка в принципе.
В Отавиу теперь присутствовали как бы два человека. Один из них был прежним Отавиу — добрым, нежным, рассудительным, талантливым, словом, именно тем, кого и любил Алекс. А другой, поселившийся в Отавиу, очевидно, во время того летаргического сна, являлся полным антиподом первого: был жесток, неуправляем и опасен в своей беспричинной агрессивности. Алекс долго не хотел этого признавать, всячески гнал от себя подобные мысли, но теперь, когда и сам Отавиу — тот, прежний, Отавиу — осознал свою болезненную двойственность, свою, возможно, непоправимую, неизлечимую беду, притворяться и делать вид, что все нормально, уже было невозможно.
Разумеется, Алекс продолжал говорить Отавиу, что тот со временем поправится, Восстановится, но в его словах не было прежней убежденности, и Отавиу это чувствовал.
— Нет, Алекс, не успокаивай меня, — отвечал он мрачно, подавленно. — Я, наверное, все-таки сошел с ума, утратил возможность контролировать свои действия, превратился в животное, в лютого зверя, хотел убить человека!
— Перестань, ничего подобного ты не хотел, — возражал по инерции Алекс. — Это был всего лишь приступ твоей болезни. Кратковременное затмение.
— Но это же чудовищно, Алекс! А что, если подобные вспышки станут повторяться? Не дай Бог, я так же наброшусь на кого-нибудь из вас — на тебя, Онейди, или моих дорогих девочек! Нет, я стал опасен, меня надо изолировать. Я просто не имею права жить с вами под одной крышей!
— Ты говоришь ерунду, Отавиу, — отвечал ему Алекс. — доктор Сисейру выписал тебя из больницы домой, а не куда-нибудь еще. Он считает, что дома, среди своих близких, ты гораздо быстрее выздоровеешь.
— Пока это произойдет, я могу натворить тут много бед. Нет. Алекс, я должен что-то придумать, чтобы обезопасить вас! Ты не волнуйся, я найду приемлемое решение, найду выход.
Изменения, произошедшие в поведении Отавиу после откровенной беседы с Сан-Марино, были столь удручающими, что затмили собой все прочие неприятности, в том числе и возможную беременность Сели.
Из боязни напасть на ни в чем не повинного человека Отавиу перестал появляться на людях и больше не продавал хот-доги. Сутками сидел один в своей комнате, и даже к обеденному столу Алекс вытаскивал его силой — Отавиу считал, что приступ агрессии может случиться в любое время, даже за обедом, и не хотел подвергать опасности членов семьи.
— Вы садитесь от меня подальше, — говорил он дочерям и Онейди. — Алекс мужчина, он сможет дать мне отпор, а вы не сумеете за себя постоять.
— Папа, перестань! Это невыносимо слышать! — умоляли его дочери, а он смотрел на них печальными потухшими глазами и повторял одно и то же:
— Вы должны трезво смотреть на вещи. Я представляю для вас серьезную угрозу, мое место — в психиатрической клинике, за решеткой. И если Сисейру отказывается меня туда отправить, то сам подыщу себе какую-нибудь психушку.
— Папа, пусть ты не доверяешь доктору Сисейру и нам, но тебе же звонила Лидия и сказала то же самое! — напоминала ему Жулия. — Уж ей-то ты должен был поверить!
— Она давно не видела меня, поэтому и ошибается, — возражал Отавиу.
Сели после каждой такой сцены становилось плохо, и Жулия сказала ей однажды:
— Мы сейчас все переживаем за папу, а ты, вместо того чтобы помочь нам и взять на себя какую-то долю ответственности, только устраиваешь истерики. Это трусость и эгоизм! Не думала я, что мне придется когда-нибудь говорить тебе такие горькие слова!
