И вот де Ламбер дает Попову уроки летного искусства… 19 апреля 1910 года Аэроклуб Франции вручает Попову — второму русскому — диплом пилота-авиатора.
Но у Попова нет средств на покупку аэроплана. Фирма предоставила русскому два аппарата в кредит на льготных условиях, связав обязательством способствовать продаже «райтов» в Росии.
На весенних состязаниях в Канне, организованных той же фирмой «Ариэль», Николай Евграфович выигрывает самый большой приз — за полет над морем. «У меня в Канне мотор часов девять подряд отказывался работать, — рассказывает он. — И только без четверти шесть, за пятнадцать минут до конца состязаний, мне удалось подняться… В день полета пришло известие о гибели Леблона. Все авиаторы отказались лететь, и я один в тот вечер поднялся. Публика, изможденная долгим ожиданием, встретила меня овациями… Так создался мой успех. Ему благоприятствовал и закат солнца, который захватил меня в море, озарял мой аппарат в пурпурный цвет, создавая волшебную картину человека-птицы».
Что бы ни говорил репортерам с присущей ему скромностью Попов, но на состязаниях в Канне он оказался достойным соперником бельгийца Христианса и швейцарца Эдмонда. Его последующие полеты на родине смелы, специалисты предсказывают новые успехи русского пилота. Единственное, в чем можно, по мнению коллег-авиаторов, упрекнуть Попова, — это в недостаточном умении совершать скользящий полет с остановленным двигателем. Несколько посадок Николая Евграфовича сопровождались поломкой полозьев.
Не на радость судьба связала Попова с самолетами конструкции Райтов. В первый же день авиационной недели, проходившей в конце апреля 1910 года в Петербурге, у Попова не заводился двигатель. Над летным полем неторопливо кружили на «фарманах» его «старые знакомые» Христиане и Эдмонд. Смелей и искусней их совершал эволюции в небе на «Блерио» француз Леон Моран, и публика справедливо награждала его аплодисментами. И все ждали, когда же, наконец, взлетит родной русский человек?