Лишь после сигнала об окончании намеченных на день состязаний Попову удалось совершить взлет. Радостное возбуждение светилось на лицах людей… Но многие в тот вечер задавали Николаю Евграфовичу вопрос: зачем он выбрал этот капризный аппарат «Райт»?
Попов пожимал плечами:
— Хорошо знаю, что моторы у «Райта» никуда не годятся, но что прикажете делать? Фирма обязалась выплачивать мне две с половиной тысячи франков за каждый проданный в России аэроплан. Но я совершенно откровенно объяснил военным представителям, что для их целей эти аппараты не годятся.
И все-таки военное ведомство не торопилось отказываться от закупки «райтов»: ведь на петербургских состязаниях Попов завоевал на аппарате этой марки первые призы за высоту (454 метра), продолжительность полета (2 часа 7 минут) и общее второе место по итогам авиационной недели (первое досталось Христиансу). Сразу же после состязаний Попов как представитель фирмы должен был учить летать на «Райте» одного из офицеров воздухоплавательной школы, которая до сих пор выпускала лишь пилотов аэростатов.
Среди друзей Попова все сильнее назревает желание обратиться к правительству с просьбой помочь русскому авиатору, дать ему средства выйти из кабалы.
Но правительственные круги оставались глухи к этим призывам. И тогда на петербургском ипподроме сами зрители, охваченные патриотическими чувствами, стихийно начали сбор денег на покупку Попову более совершенного аэроплана. Было собрано 1305 рублей. О продолжении сбора добровольных пожертвований известило специальное объявление в газете…
О положении воздухоплавательного дела в России в тот период Попов говорил с сожалением: «Русские, пожалуй, больше других могут преуспеть в воздухоплавании, так как отличаются хладнокровием и выносливостью духа… Все, кажется, есть, поддержки только мало…»
«Как жаль, что в нынешних состязаниях не принял участия наш русский летун Ефимов! — восклицает он, беседуя с корреспондентом журнала «Огонек». — Вот кого я считаю лучшим авиатором в мире. Этот человек прямо создан для полетов. После третьего урока у Фармана Ефимов стал летать лучше своего учителя. Говорю о нем без всякой зависти, потому что, как всякий русский, горжусь победами этого талантливейшего человека над иностранцами. Все, что нужно для авиатора, у Ефимова наблюдается в высшей мере. В нашем деле мало смелости — отчаянных людей и у нас, и за границей довольно, — нужен особый инстинкт летуна, вроде того, что Суворов назвал глазомером. Нужны хладнокровие, выносливость духа. Латам, до сих пор считавшийся самым талантливым авиатором, вынужден уступить место русскому гению. Как жаль, что наше правительство не законтрактовало Ефимова на должность военного инструктора, пока он не был законтрактован французами…»