Соперники орлов полностью

Квартира состояла из четырех комнат. Общая столовая и три спальни. Самая большая у Виктор-Берченко. Комната Михаила обставлена просто. Узкая кровать, покрытая пушистым одеялом из верблюжьей шерсти, низкая оттоманка, письменный стол с разбросанными на нем в беспорядке какими-то деталями. Приоткрыв случайно ковер над оттоманкой, Женя увидела под ним какой-то чертеж. Потом Михаил объяснил ей, что работает над проектом аэроплана, а к нему много народу ходит, вот и пришлось замаскировать от слишком любопытных глаз. Многое в проекте ему еще неясно. Придется съездить в Москву, посоветоваться с профессором Жуковским.

…Уезжая, Женя уже с сожалением расставалась со львенком, к которому успела привыкнуть за эти несколько дней. Шалунишка действительно была презабавной и, как говорила Женя, пресимпатичной, а к хозяину привязалась, как собачонка. И Женя простила ему это «чудачество», как прощала и другие, которых у Михаила Ефимова было немало. Ведь вырос-то он в Одессе, городе, который всегда славился любовью к хорошей шутке, острому слову, всегда умел ценить тонко разыгранную мистификацию, восхищался веселой разудалостью. В Михаиле Ефимове, одессите, если не по рождению, то по воспитанию, увлеченность делом и любовь к забавной шутке, серьезность и разудалость сочетались самым удивительным образом.

«Был первый день пасхи, — вспоминает жительница Севастополя Е. А. Федорова, — Мы с подругой сидели на бульваре у самого моря. Пришел на бульвар и Ефимов. Прогулялся мимо нас раз, второй, остановился и говорит:

— Мы должны познакомиться уже только потому, что одинаково одеты: я в черной шляпе и вы, я в синем костюме и лаковых туфлях и вы.

И тут же представился:

— Ефимов.

Мыс подругой в один голос ответили, что и так хорошо его знаем.

— Вот как? — удивился Ефимов.

— Да кто же вас в Севастополе не знает! — ответила я.

Он тогда в нашем городе знаменитостью был. По воскресеньям, бывало, на бульваре много публики гуляет. А Ефимов недалеко над морем в «мертвых петлях» кувыркается. Публика из боязни глаза закрывает, а ему ничего. Его отчаянной смелости не было границ. Даже по лестницам — у нас ведь много лестниц в городе, Севастополь горист — на машине съезжал».

О виртуозной езде Ефимова на автомобиле вспоминает и брат Виктора Дыбовского Вячеслав:

«Часто Ефимов отвозил нас, братьев Дыбовских, на автомобиле с Качи в Севастополь. Правил он машиной идеально. Мог, например, дурачась, въехать в город задним ходом на большой скорости».

Об этом рассказывает и севастополец А. Я. Трок: «Публика всегда ждала от Ефимова какого-либо трюка на автомобиле. Он любил на большой скорости резко развернуться и продолжать мчаться в обратном направлении. Или так: от проспекта ответвлялся Пешеходный переулок длиной примерно сто и шириной не более двух метров с углом подъема 45–50 градусов. Ефимов разгонял машину, влетал в переулок и на полной скорости, не разворачиваясь, слетал вниз».

Земляк А. Я. Трока ветеран-моряк П. Я. Михайлов сообщает подробности: «Да, любил Ефимов скорость… Не раз в те времена можно было прочитать в газете «Крымский вестник» о том, что летчик Ефимов оштрафован за чересчур быструю езду на автомобиле».

Как же тогда понимать оценку, которую дал прославленному авиатору Константин Константинович Арцеулов, «покоритель штопора»? Как увязать его слова: «Полеты Михаила Никифоровича — выдающиеся, но все у него было рассчитано. Он признавал трезвый риск. И в жизни был практичным человеком» — со сказанным выше? С «отчаянной смелостью, не имеющей границ»?

Но сам Арцеулов в другом месте воспоминаний поясняет:

«Летел я однажды над аэродромом на Каче (тогда, в 1916 году, я был там начальником истребительного отделения), вижу: мчится по дороге автомобиль марки «испано-сюиза». Значит, едет Ефимов. Только у него был такой автомобиль. Я и решил поприветствовать авиатора. Начал выделывать в воздухе фигуры высшего пилотажа, с «мертвой петлей» над самой машиной. Потом Цветков, который, оказывается, ехал тогда с Ефимовым, рассказал мне: «Михаил Никифорович, увидев твои «фокусы» в воздухе, говорит: «Это или сумасшедший, или очень хороший летчик».

Я, конечно, сумасшедшим себя не считал и был горд оценкой самого Ефимова, к которому когда-то двадцатилетним мальчишкой на Куликовом поле стеснялся даже приблизиться».

Видимо, вторая сторона натуры Ефимова — «разудалость» оставалась вне пределов его авиаторской славы. О ней знали немногие. Когда Уточкин съехал на мотоцикле со знаменитой лестницы в Одессе, об этом толковали чуть ли не по всей России. Ефимов проделывал подобные трюки не для широкой публики, не для популярности, которой, кстати, не очень жаждал, а как бы для самоутверждения. Для тренировки, если хотите, мускулов и воли, чтобы доказать себе, как говорил Сантос-Дюмон, «хочу — могу!» или, как говорил старший брат, «раз это сделал человек, то и я смогу».