С тяжелым чувством возвращался Ефимов на Румынский фронт. Как и во всей солдатской массе, в кругах передовых офицеров, в нем зрело глубокое недовольство: за что, за кого воюем? За глупого царя-батюшку? За сытых толстосумов? За взяточников, которые засели в правительственных учреждениях, в интендантствах и прокучивают народные деньги?..
А солдаты, завшивленные, изможденные, осыпаемые градом снарядов и гранат, гниют в окопной грязи. Их семьи голодают в тылу без кормильцев…
В декабре 1916 года под натиском противника пал Бухарест. Оставлена Констанца. Румыны взорвали, отступая, Черноводский мост, который столько времени охраняли русские летчики. С румынами отходят и царские войска. Вместе с ними с аэродрома на аэродром все дальше на север и восток переезжает четвертый истребительный. Вступила в свои права румынская слякотная зима. Низкие тяжелые тучи нависли над городами и деревнями, над полями и виноградниками. В промозглом сыром воздухе глухо отдается артиллерийская канонада. Настроение у всех тяжелое. Бессмысленность войны ощущается все явственней. Боевые вылеты почти прекратились. Покинув, наконец, пределы Румынии, отряд на продолжительное время «приземлился» в Бессарабии, уже на своей земле.
В маленьком, утонувшем в черноземной грязи городишке Болграде офицеры разместились на частных квартирах. Шатерников и Ефимов поселились вместе. Знакомы они с 1911 года. Тогда Александр, еще студент Московского технического училища, вместе с товарищами из воздухоплавательного кружка и любимым учителем профессором Жуковским тепло принимал гостей — Ефимова, Васильева и других участников московских авиасостязаний.
«Здесь, в четвертом истребительном, — вспоминает Александр Михайлович Шатерников, — я особенно подружился с Ефимовым. Мы оба «не водили» компании с остальными офицерами из-за их разгульного образа жизни».
Да, Ефимову чужды замашки господ офицеров, их расхлябанность и особенно привычка к возлияниям. Он глубоко убежден, что летчику злоупотребление спиртным, да еще на фронте, противопоказано. «Ведь я каждую минуту должен быть готов к вылету», — говорит Михаил Никифорович. Он и не курит: «Аппарат деревянный, обшивка полотняная, лак, бензин… тут уж лучше совсем не курить».
Жизнь в Болграде проходит невыносимо однообразно. Летчики изнывают от скуки и ничегонеделанья. Офицеры развлекаются анекдотами о похождениях Распутина, кутят. Томится без полетов и Ефимов. «Мы о многом тогда говорили с Михаилом Никифоровичем, — пишет Шатерников, — Он возмущался плохой организацией военных действий, неумелым использованием авиации командованием. Каждый раз разговор переходил на наше пребывание здесь в полном безделье. «Черт знает о чем они там думают, — ругался Ефимов, — сидим здесь, как кроты в норе». Я замечал, что он все больше задумывается и нервничает».
Ефимова угнетают неопределенность положения и невозможность летать. А из Севастополя поступают известия, что русские гидропланы совершают успешные налеты на вражеские корабли и берега. И все это на русских «летающих лодках» Григоровича — М-5, М-9. Попробовать бы… Он добивается перевода в Севастополь, но не на Качу. Как ни близка ему, как ни дорога родная школа, но работать под началом Стаматьева он не согласен.
И вот однажды Ефимов пришел домой возбужденный, весело помахивает телеграммой:
— Ну вот и прощайте, — сказал, улыбаясь, Шатерникову, — Еду в Севастополь. В гидроавиацию направили!
Жаль Шатерникову расставаться с другом, всегда готовым прийти на выручку. Невольно вспомнил недавний эпизод. Отряд срочно перелетал на новое место в Галац. С Дуная полз густой туман и совсем закрыл город. Летчики успели вылететь, когда еще была какая-то видимость. А Шатерникову ничего не оставалось, как ждать, пока туман поднимется. Приехал на автомобиле Ефимов. Узнав о затруднении товарища, попросил разрешения перегнать его самолет. И перегнал, несмотря на густой, как молоко, туман…
— Кто знает, встретимся ли еще? — вздохнул Шатер-ников, пожимая на прощание руку Ефимову.
Больше не встретились…
Дорога Ефимова с Румынского фронта в Севастополь пролегала через Киев. Покончив с делами в Авиаканце, куда направился прямо с вокзала, он решил заехать на Лукьяновку, к Володиной семье.
Белокурые голубоглазые ребятишки уставились на ворох коробок и пакетов, выложенных дядей на стол. Старшенькая Женя молча стоит в сторонке, а Лида уже смеется и во всю уплетает конфеты.
«И у меня могла быть такая дочка…» — подумал Михаил Никифорович.
— Лидочка, а ты поедешь со мной в Севастополь? — вдруг спросил он.
— Поеду! — улыбнулась малышка.
Мгновенно приняв решение, Михаил Никифорович уговаривает Надежду Зосимовну:
— Отпусти, Надя, со мной Лидочку. Хоть на время. Я ее учиться определю. Друзья помогут за ней приглядеть. Да и мне не будет так тоскливо…
Наплакавшись вволю, Надежда Зосимовна наконец соглашается.
Через много лет, уже вырастив четверых своих детей, Лидия Владимировна вспоминает этот эпизод детства: