«Отряды корабельной гидроавиации ходили в походы на гидрокрейсерах, на палубы которых грузились самолеты, — рассказывает бывший морской летчик Евгений Иванович Погосский. — Миша Ефимов, как ласково звали его все мы, летчики-черноморцы, неоднократно ходил с нами на боевые операции, на разведку и бомбежку».
Служба моряков и летчиков идет как и при батюшке-царе.
Но пламя, вспыхнувшее в недрах флота, Колчаку уже не удается погасить. Оно рвется наружу.
Особенно взбудоражило матросов разоблачение генерала Петрова, который за крупную взятку принял для флота негодную обувь. Соглашательский совет вынужден арестовать Петрова — против воли командующего флотом.
Тогда командующий связался по прямому проводу с военным министром Керенским и добился освобождения взяточника. На кораблях волнение.
Керенский решает сам приехать в Севастополь, уверенный, что его ораторский талант не только успокоит моряков, но и вдохновит их на войну до победного конца. Колчак встретил министра в Одессе. Севастопольцам приказал: когда крейсер с «высоким начальством» будет швартоваться, организовать парад аэропланов.
— Ну и ну! — покачали головами летчики. — Царского министра встречали здесь менее пышно, чем этого, временного!
— По всему видать, правы делегаты с Балтики, — сказал Ефимов, — Что, собственно, изменилось после того, как сбросили царя? Тех же щей да пожиже влей!
— От речей у меня уже голова вспухла, — пожаловался прапорщик Владимир Бушмарин, — Кто только не выступает — и монархисты, и анархисты, и меньшевики, и большевики, и эсеры, и националисты, и еще бог знает кто! И все за народ, за революцию, за равенство… Попробуй разберись в этой каше!
— Разобраться уже можно, — возразил Ефимов, — достаточно наслушались и насмотрелись. Говорят одно, делают другое. А большевики слов на ветер не бросают. Вот хотя бы наш Зеленов.
Все же цветистые речи Керенского на кораблях, в исполкоме, на Куликовом поле, фейерверк фраз о долге моряка, воина, о «свободе и отечестве» кое-кого ввели в заблуждение, и нашлись охотники по приказу министра разоружить «непокорные корабли». Но едва «усмиритель» возвратился на берега Невы, снова забурлила матросская масса. Тут уже дошло до разоружения офицеров и отстранения Колчака. Адмирал был вынужден бежать.
Революционный вихрь захватил Михаила Ефимова. Первого мая он выступил на огромном митинге на Куликовом поле.
— Скоро во всем мире падут короны, все угнетенные восстанут! — горячо доказывал он слушателям. Ему бурно аплодировали, поддерживали одобрительными репликами.
Неделю спустя с острова Березань в Севастополь торжественно перевозили останки лейтенанта Шмидта и его товарищей, расстрелянных в 1906 году. Над могилами героев первой русской революции произносились вдохновенные речи. Вышел на импровизированную трибуну и Ефимов. Он вспомнил о бесчинстве карателей в Забайкалье, о баррикадах в Одессе, о борцах, павших в пятом году…
А потом Зеленов привел Ефимова на собрание, где должен был выступать новый секретарь городского партийного комитета Николай Пожаров, балтийский моряк, присланный ЦК по просьбе коммунистов Севастополя. Высокий, стройный, с открытым красивым лицом, Пожаров своей речью покорил и Зеленова, и Ефимова.
Трудно приходится в городе большевикам. Их пока очень мало, каких-нибудь три сотни, а эсеров, меньшевиков, анархистов и прочих — тысячи. Но влияние «большевистской горстки» становится все ощутимее. Такие, как Пожаров, стоят многих. Матросы валом валят на собрания, где выступает секретарь горкома большевиков.