Пенелопа запускает пучок обратно со словами: «Это война!» Они борются, заталкивая колючее сено друг другу под одежду, пока, совершенно вымотанные от смеха, не падают на землю.
– Твоя репутация рассудительного мыслителя подорвана, – говорит она.
– Ты плохо на меня влияешь.
– Признайся, разве ты не счастлив немножко побыть плохим?
– Счастлив – не то слово.
– Если бы Господь не желал нам счастья, он не свел бы нас вместе. По-другому и быть не может. – Пенелопа обеими руками ухватилась за новообретенную любовь. Ей хочется остановить время, не покидать это счастливое мгновение.
– Вы – само коварство, леди Рич, – поддразнивает ее Блаунт.
– Не называй меня так. – От воспоминания о замужестве на душу обрушивается тяжесть и внезапный страх. Что будет, если королева узнает об их связи? Стены Тауэра кажутся все ближе. – Не сейчас; хочу еще немного почувствовать себя свободной.
Блаунт заключает ее в объятия.
– Знаю, знаю.
Из-под его дублета слышится хруст бумаги.
– Что это? – Пенелопа вытаскивает у него из-за пазухи сложенный листок. – Кто-то пишет тебе любовные письма? – Она не всерьез: у нее нет ни малейших сомнений в его чувствах. С Сидни было по-другому: она уверилась в его любви, лишь когда стало слишком поздно.
– Записки Бэкона. Весьма недурно.
– Бэкон. Тот самый, что очарован моим братом.
Весной Фрэнсис Бэкон прибыл в Уонстед, сопровождая французского посла. Свежий и румяный, он сидел за столом, изящно жестикулировал, рассуждал о французской поэзии с проницательностью, не вязавшейся с его юным видом, и бросал на Эссекса косые взгляды. Пенелопа распознала в них желание и посочувствовала молодому человеку. Разумеется, Эссекс найдет способ удержать умного Бэкона в своей власти, как поступает со всеми, кто поддался его чарам, включая королеву.
– Да, тот самый. Он мог бы стать хорошим союзником для твоего брата и для нас. Но он племянник Берли. Не уверен, что ему можно полностью доверять.
– Я слышала, он пытался получить через Берли продвижение по службе, однако не преуспел, – говорит Пенелопа. – Интересный человек. Ты прав, он может быть полезен.
– Думаю, Берли испугался, что он составит конкуренцию его сыну. У Бэкона гораздо более острый и тонкий ум, чем у Сесила.
– У Фрэнсиса есть старший брат, Энтони. Говорят, у него огромный опыт в разведке.
– Увы, в последнее время он страдает от подагры. Думаешь, братья идут в комплекте?
– Посмотрим. Пожалуй, я приглашу их обоих в Эссекс-хаус. Моему брату нужны хорошие советники.
– А ты на что?
– Не глупи. – Пенелопа толкает Блаунта в бок. – Я всего лишь его сестра. Так о чем пишет Фрэнсис Бэкон в этих бумагах?
– В основном о церкви. Он считает, если выбирать между католиками и пуританами, пуритане – меньшее зло.
– Не думаю. – Пенелопа вспоминает о времени, проведенном в доме Хантингдонов: тяжкое существование, начисто лишенное радости и удовольствий. Как и в доме мужа. – Пуритане имеют обыкновение уничтожать все, что есть хорошего в жизни, во имя Господа. В их вере есть нечто жестокое.
– Но с политической точки зрения…
– Я сейчас говорю не с политической точки зрения.
– В кои-то веки.
Пенелопа смотрит Блаунту в глаза, позволяя себе утонуть в их глубине.
– Я так рада, что королева запретила тебе ехать во Францию, – меняет она тему.
Словно крылья бабочки, его губы касаются ее губ в легчайшем поцелуе.
– Ты не хочешь, чтобы я покрыл себя славой?
– Не особенно. По крайней мере, не сейчас. Оставайся здесь, это лучше, чем сражаться с мятежниками в Нормандии. – На Пенелопу обрушиваются воспоминания о давней утрате. На краткий миг она представляет, что поцелуй принадлежал Сидни.
– Боюсь, дела у твоего брата складываются не очень хорошо.
– Что тебе известно? – Пенелопа так обрадовалась встрече с Блаунтом, что даже не подумала спросить его, есть ли новости из Нормандии.
– Генрих сбежал и бросил его в Руане. Католики дышат ему в спину, а кровавый понос косит людей.
– Должно быть, королева в ярости. – Пенелопа вздыхает, жалея, что не отговорила брата.
– И во всем винит его, хотя он тут ни при чем.
– Бедный Робин. Я бы придушила этого Генриха голыми руками…
Некоторое время они лежат молча. Пенелопа тревожится о брате и его неудавшейся попытке прославиться. Сесил наверняка торжествует: его ненависть к Эссексу очевидна. Однако есть более важная тема для разговора – более близкая, нежная, тайная и, вероятно, более опасная, – которую она никак не может решиться озвучить.
Пенелопа смотрит на зелень, делает глубокий вдох, собираясь с силами.
– У меня будет ребенок. – И, не поворачиваясь, ждет реакции.
– Ребенок? – Блаунт резко садится. – Мой?
– Разумеется.
– Дорогая моя. – Он кладет ладонь ей на живот. – У нас будет малыш. Наш малыш. – Его лицо преисполняется благоговения. Когда Пенелопа сообщила Ричу, что ждет первенца, тот удостоил ее лишь безучастным кивком.
– Наш бастард, – горько прибавляет она, вспоминая Анну Вавасур, родившую в комнате для фрейлин и с позором оттуда изгнанную.
– Не говори так. Это дитя – плод нашей любви.
