Этим он и занимался последние лет десять.
Странным образом, покер уютно укладывался в схемы, которые предлагала жизнь, и уже при первом знакомстве с простейшими принципами раздачи, розыгрыша и набора комбинаций казалось, что эту игру могли создать только мудрые и насмешливые жрецы. Весь ход игры был основан на трех переменных: самом игроке, людях, сидящих вокруг, и на неведомой силе, которая распоряжалась раскладом карт на руках и на столе. Вся эта единая тройственная система как в калейдоскопе могла создавать абсолютно разные, многоцветные модели бытия. Едва уловимый поворот мысли или настроения, малейшее изменение силы карт и предполагаемых вероятностей могло привести к трагедии для одних и к счастью для одного. Можно было бросаться в крайности: полностью довериться силе случайностей, плыть по течению и выигрывать с самыми слабыми картами или проиграть с изначальной парой тузов на руках; взять весь ход игры в свои руки, давить-давить-давить, повышая ставки, кричать ими о своей суперсиле и, подавив чужую волю, выиграть с слабыми картами или проиграть с сильными, не устояв перед теми, кто поплыл по течению случайных чисел. Единственная невозможная модель – играть по правилам, установленными другими игроками за столом. В этом случае исход был один – сброс карт и постепенный проигрыш всего на обязательных ставках.
Одним из самых важных условий было умение скрыть характер своей игры от остальных участников. Как только Зэк, Простак или Пижонистый просекали, что перед ними правильный игрок, нужно было резко менять тактику и разыгрывать средние карты, идти на полублеф и быть готовым блефовать, когда в банке скапливалась солидная гора фишек. При средних способностях к просчитыванию выгодных действий это Умрихину удавалось лучше всех общажных. Из-за этой его текучести – о да, говорил он, у меня и почерк непостоянный – с ним играть опасались. Как только у противников складывался четкий умрихинский образ, он тут же разбивался вдребезги, и они чувствовали себя обманутыми. То ли от игры, то ли и правда это было давно заложено вместе с невнятным почерком, но это его непостоянство раздражало окружающих и в жизни. Со слабыми он был сильным, с лидерами был ведомым, но в один день он менялся и со слабым вдруг превращался в его зеркальное отражение, поддакивал, улыбался в нужных местах и больше слушал, соглашаясь со всем, что слышал. С лидером превращался вдруг в антилидера, обсмеивая его в глаза и за глаза, нарываясь на открытый конфликт. Так постепенно отдалялись институтские знакомые, которые могли стать закадычными друзьями. И сейчас, с каждым новым розыгрышем в памяти как выдвижные ящички с библиотечными карточками возникали сцены из прошлой студенческой жизни: две семерки на руках, долгая игра на сильных картах уже должна была вогнать в привычный темп его противников – память перебирает карточки, запечатлевшие его первого соседа по комнате, – Вася, кажется, его звали – деловитого фаната чистоты, претендовавшего на положение хозяина комнаты, и с первых же дней, пока обживались, Умрихин молча подчинился установленным Васей порядкам – в комнату баб не водить, водку не распивать, холодильник в порядке очереди пополнять; и все шло своим чередом, пока вдруг к концу учебного года Умрихин не переиначил свод комнатных законов и, напирая на собственное право равноправного хозяина, стал баб приводить и собирать в комнате большие компании. Он резко поднял ставку, тем самым дав понять остальным, что на руки пришла карта не меньше королей или тузов. Офисный привычно ставку поддержал, а Зек, на секунду замешкав, сбросил, Простак и Пижонистый поддержали, Конторсий самоустранился. На столе открылись – двойка, дама и девятка, и тогда он снова повысил ставку, уже прокричав, что положение его только усилилось, и тогда уже Простак скромно вышел, а Пижонистый продолжал сопротивляться и поддержал. После четвертой и пятой – две шестерки, Умрихин выкатил половину банка, тысячу долларов, и заставил Пижонистого сбросить свои карты. А Вася тогда сходил к коменданту и попросил их расселить.
После двух часов игры он пополнил свои фишки всего лишь на пять тысяч, что было совсем ничего, потому что он уже настроился утраивать свои фишки, к тому же в рюкзаке еще лежали пять тысяч, не брошенные в розрыгрыш.
Игра шла механически, как движения маятника: проигрыш-отыгрыш, наступление и отступление, и, отступая, он следовал железному правилу терять меньше, чем заработал при наступлении.
