Карабин, скрывшись от кружка говорунов за спиной Сенкевича, смотрел в небо. Он уже не сомневался, что и Сенкевич выступит в поддержку – его фамилия тоже была в списке. Из центра доносились голоса – Колышева? Будкина? Было уже глубоко побоку. Все стало вдруг простым и понятным – и почему не задержали сразу после убийства адвоката, и почему отпустили сразу, не допросив и не даже на раскалывая по приколу для поддержания формы. Перегруппировывались, консультировались, очухивались.
– .мы видим сейчас, что до воров на верху наконец-то дошло, что живут они в России, среди русского народа, и единственная возможность остаться в живых – стать на колени перед русским народом…
– …на текущий момент мы должны расставить четкие приоритеты. Что важнее – сохранность России, на которую покушается завоеватель, или власть национального движения. Очевидно, что на первом месте – Россия. Без России нет русских…
– … наши объединенные силы должны быть брошены на патрулирование улиц и… вытеснение нелегальных мигрантов…
– …возможно, среди наших соратников, и здесь и в регионах возникнет недоверие. Начнутся вот эти вот разговоры – продались фейсам, что запугали и прочее. Так вот, каждый выводы делает сам. Регионов эти жуткие разрушения пока не коснулись. Но они обязательно начнутся, если мы поддадимся на провокации определенного зверья, и мы знаем, откуда это зверье подпитывается. Сейчас самое время укрепить наше единство в конкретных скоординированных действиях по обеспечению русского щита.
– …от себя добавлю, что там реально ссут. Многие из вас уже заметили, что отношение к нашим соратникам резко изменилось в последние месяцы. По всем данным планируется масштабная амнистия по двести восемьдесят второй. Они понимают, что реальная, неподкупная сила – это не фээсбэ и не омон. Это мы!
– …из конкретных шагов. В самое ближайшее время обсуждаем и организуем отряды самообороны, это будет первая объединенная национальная гвардия…
Когда заговорил Сенкевич, Карабин встал, отряхнул джинсы от налипших травинок и пошел в сторону выхода.
Карабин шел медленно, стараясь выровнять дыхание, чтобы унять пульсирующую в висках кровь. И с каждым шагом он ощущал, как внутри разливается чистейшая ненависть к этим запуганным людям, уже навсегда загнавшим себя в страх и окончательно обжившимся со своим унижением. Затравленный взгляд, и глаза, как будто готовые брызнуть праведными слезами; дрожь в голосе и постоянный самоконтроль, доведенный до какого-то исступления, в словах и в текстах на долбаных форумах; ублюдочный гипертрофированный восторг и радость от очередного приведенного в исполнение приговора, радость от того, что не ты, а кто-то вместо тебя взял на себя тяжелый груз и превратился в изгоя в мире, где все твои идеологические оправдания никого и никогда не ебут; вынужденные и отработанные до полного автоматизма лицемерные попытки отмазать виноватых перед
Шагая мимо ухоженных беседок, фонтанчиков и клеток с потрепанными животными, Карабин вдруг понял, как, оказывается, он все это ненавидел и в тех, кто собрался сейчас на поляне, и, ясное дело, в себе.
Никакого адвоката он так и не убил, хотя все в движении были уверены – две пули, в сердце и голову, выпустил именно он. Он в тот день ходил за ним как приклеенный по осенним лужам и высматривал, где удобнее выстрелить. Запланированное место, которое адвокат обычно проходил – от дома до парковки в мертвой зоне между оградами детского сада и спортивной площадки – где все можно было сделать, не боясь попасть на камеры, размыло дождем, и жертва пошла в обход, мимо супермаркета. И как ни пытался он разбудить в себе ненависть к этому сутулому человеку, ничего не выходило, только руки дрожали от страха. И, когда вечером возле редакции газеты он все-таки собрался с духом, прибавил шаг, чтобы поравняться с ним, и даже достал из-за пазухи пистолет, он увидел, как откуда-то справа, из-за мусорных баков, возник тот высокий тип с натянутым на глаза капюшоном, быстро пошел на пересечение, выстрелил на ходу два раза в адвоката, как будто навесил ему на руки две тяжелые сумки и также быстро перешел на другую сторону улицу, тут же свернув в ближайший переулок. А адвокат под тяжестью тела рухнул набок.
Тот палач так и не проявил себя. Карабин все время чувствовал, что фальшивая его заслуга в один прекрасный день обернется против него, когда истина наконец вскроется. Хотя всем он говорил, что стрелял не он – каждый все-таки считал за честь понимающе и уважительно улыбнуться в ответ.
