- Богдан, да не дергайся, ему голову запрокинуть надо!
- А че так-то!
- Ты козел?
- Да клади уже.
- Вот, хорошо, Женечка, потерпи, - Перемычкина уложили Богданычу на колени, Мамонтов ладонь ему под голову подставил.
- Платок, Жень, приложи вот так!
Тамара откинулась обратно к стене:
- Как же жарко...
Ида к Надежде Федоровне подобралась, заговорила негромко.
- Да иди, конечно, чего терпишь!
- А вы последите...?
- Никто не войдет, кому ты нужна...
Ида скрылась в каморке, прикрыла дверь, фонарь дернулся, и тени в комнате заметались.
От вина Богданыча развезло. Внутри тепло стало, и затылок Женин приятно тяжелил руку. Тот прижимал к носу испачканный в крови платок и смотрел на Богданыча, не моргая, ракурс был такой забавный, все казалось, он сказать ему что-то хочет. У пола темнота сгущалась, и никто не мог видеть, как Богданыч начал незаметно водить большим пальцем возле уха Жени.
- Порох, ты чего присосался? - Корольчук выдернул бутылку. - Совесть потерял?
- Я ее не находил!
- Ребят, вина много, не ссорьтесь...
- В каморке дыма больше, - Ида села возле Надежды Федоровны.
- А за то, что вина много, надо выпить! Лева, иди постучи!
Богданыч пальцами к шее скользнул, там кожа нежная была, и он ждал, что Перемычкин выдаст свое: "Не надо, Бог-дан", но тот молчал, глаза только шире распахнул и смотрел, смотрел потрясенно, как будто Мамонтов не гладил его втихомолку, а голышом на сцене канкан танцевал. Хотелось что-нибудь эдакое отмочить, но Богданыч взгляд отвел. Казалось, что огонь совсем рядом, за стенкой, в которую стучит Корольчук, хотя так, конечно, быть не могло.
Где-то вдалеке раздался треск, все вздрогнули и посмотрели на дверь.
- Надежда Федоровна, - сказал развязно Порох. - А я согласен на шампанское. Ага, спасибо... У меня и тост есть, - Порох свинтил крышку и принюхался. - Самодельное?
- Нет, блин, специальный выпуск Абрау-Дюрсо - шампанское в бутылке из-под "Буратино".
- Язва ты, Тома... Выпьем... Выпьем за то, что Женечка терпит и за то, что у Томочки отзывчивое женское сердце! Так, Тома?
- Ты дурак, Юра, - Тамара устало провела по лицу рукавом.
- Это ты - дура! - неожиданно сказал Порох совершенно трезвым голосом.
- Порох, ты че?
- Дура! Дальше носа своего ни хрена не замечаешь!
- Юр, ты...
- Защитница, блин, слабых и угнетенных! Робин Гуд в юбке! - Порох подполз ближе к ней и взмахнул руками. - Женечка то, Женечка се!
- Если б не я, ты бы его загнобил вконец!
- Носишься с ним как курица с яйцом! Че, может, мне тоже голубем заделаться, чтобы ты на меня свое королевское внимание обратила?!
- Может, тебе повзрослеть, чтобы я могла на тебя внимание обратить? - у Томы губы задрожали. - Детский сад! Ты бы меня еще за косички подергал!
- И подергал бы! Ты волосы стрижешь, как хренов призывник!
- Ты сказал, что обожаешь Шэрон Стоун в женщине-кошке, вот я и постриглась! Идиот!
- Вечер становится томным, - пробасил Корольчук.
- Да кто ее обожа... А? - Порох рот открыл. - Ты... Ты че? В смысле?
- Прямом.
- Ты это...что...хочешь сказать?
- Да какая теперь разница! - Тамара всхлипнула.
- Тома... - Порох подполз к ней, неловко приобнял за плечи. - Том, ну ты че?
- Шут гороховый... Ненавижу...
- Ну не плачь... Не плачь, хорошо все будет...
- Какое хорошо... умрем все, - Тома уткнулась ему в плечо и зарыдала, Порох совсем растерялся, похлопал ее деревянной ладонью по спине. Корольчук у виска покрутил и одними губами произнес: "Ду-рак".
- А как вы думаете, - Ида подняла голову, - еще кто-нибудь застрял?
- Да наверняка, - Надежда Федровна обмахивала себя журналом. - Как проводка горит, обязательно где-то датчики не срабатывают, и сидит народ. В прошлом месяце электронщики у себя застряли, позвонили мне, я им с седьмого этажа по веревке вино спускала.
- Так они опять позвонить могли, чтобы их вытащили.
- Надеюсь, Ольга застряла. Без телефона. Стерва...
- Гарью сильнее пахнет?
- Я не чувствую ничего, у меня насморк...
- Но почему мы? - спросила Ида. - Почему здесь?! Кто вообще эту комнату придумал?
- Случайность...
- Я не хочу, - Ида зажала уши руками, - не хочу "случайность"!
- Не хочешь "случайность", - сказала Тома куда-то в плечо Пороху, который ее обнимал, - не заходи в комнату без окон и со сломанными датчиками.
Время для них исчезло, и наступил один нескончаемый душный миг, который пригвоздил их, как бабочек, к исцарапанному паркету.
Богданычу чудилось, что они все распластались в странных неудобных позах, будто не чувствуют собственных тел, или те их не слушаются. О пожаре он больше думать не мог, воображение устало строить картины их возможной скорой кончины. Как это будет? Медленно в конвульсиях и стонах или он просто отрубится, как электричество в бизнесс-центре? В какой-то момент Богданыч задремал, и ему привиделось, что на них рухнул горящий потолок, он открыл глаза, заозирался в полутьме и вдруг подумал, а как понять, что они еще живы?
