Однажды ему приснился кошмар: он сидел в тесной допросной, а напротив трое мужчин в форме сообщали невозмутимо, что он умер и через два часа тридцать минут состоится погребение. Богданыч кричал им, что жив и какого хрена. А те ему, дескать, без проблем, батенька, ошибки, конечно, случаются, вы только докажите нам, что еще живы, и мы отменим похороны. И тогда Богданыч с ужасом понял, что доказать не может.
Кошмар повторялся, с тем лишь отличием, что сейчас аргумент нашелся - Женя. Теплый, он откликался на его мимолетные прикосновения, одним взглядом доказывая, что они существуют.
Корольчук допил вино, отбросил бутылку и подполз к Перемычкину с Мамонтовым.
- Ты вот скажи мне... да че ты ему рожу прикрываешь, Богданыч? Я спросить хочу... Скажи мне, вот ты этот...гей, так? Сексуальное, блять, меньшинство?
Богданыч почувствовал, как шея под его пальцами напряглась.
- Лева, че ты пристал к нему?
- Погодь, Мамонт, я спросить хочу... Гей?
Женя платок от лица убрал и дернулся, пытаясь встать, Богданыч его придержал:
- Куда? Лежи. Лева, блин...
- Тише! Гей он, все знают. Я не про это. Скажи мне...как ты с этим жить собираешься?
Богданыч не ждал, что, Женя что-то ответит, но тот проговорил тихо: "Счастливо собираюсь".
- Счастливо, - Корольчук криво усмехнулся. - Убожество. Ты же не мужик...
- Лева, угомонись...
- Я тебе покажу, каким мужик должен быть, - Корольчук достал телефон, руки у него тряслись, и толстые пальцы не попадали по кнопкам, наконец он открыл фотографию, на ней Лева обнимал своего сына, оба были одеты в армейские куртки, улыбались от уха до уха и держали огромную рыбину. Богданыч подумал, что Димка на Любку совсем не похож, вылитый Корольчук в молодости. - Вот мужик! Ну? Нормальный мужик? А, Богданыч? Похож? На меня, а? Ну ведь не убожество это? Силач! 4100 родился, богатырь! В роддоме так и сказали: "Богатырь у вас". Что ж так! - Корольчук вскочил на ноги, наверху скопился дым, и он закашлялся.
- Лева, ты чего? - Богданыч аккуратно переложил Женю на пол, поднялся. - Крутой мужик у тебя вырос, чего ты взбесился?
- Растишь, растишь! - Корольчук бухнул мобильник о пол и начал топтать его, как страшного паука. - Мужиком растишь! Душу вкладываешь! Все силы отдаешь! Ты ж его боксу учил, Мамонт!
- Успокойся, Лева, сядь! Порох, помоги, блин, тут дышать нечем!
- Нормальный же мужик! Не этот!
- Нормальный, все, тихо, сядь...
Корольчук выдыхал со свистом и держался за сердце, Тамара отвела взгляд, а Надежда Федоровна покачала головой.
- Душу вкладываешь... силы. И кто виноват? - спросил Корольчук. - Что я не так сделал?
- Дурачина ты, Лева, - сказал Порох.
- Под язык таблетку, полегчает...
- Слышите, трещит? - Ида прижала ладони к полу. - Пол теплый...
У Богданыча башка кружилась, и подташнивало от того, что дыма наглотался, он плюхнулся на пол, потянул на себя Женю:
- Ты чего?
- Ложись обратно.
- Мне...
- Ляг, а?
Перемычкин замялся, но положил голову Богданычу на колени, боязливо, будто на иголки, Мамонтов руку, сжатую в кулак, ему на живот уронил.
- Выберусь, - сказала Ида, - сразу заявление напишу.
- И что?
- В "Rian International" уйду, там офис новый... Ну почему трещит так?
- Тома, а тебе с длинными лучше было...
- Да?
- Ага, ну и с короткими красиво, конечно...
У Богданыча затекли ноги, но шевелиться он не мог. "Какая бессмыслица!" - подумал Богданыч. Треск действовал на нервы, и, наверное, только эстетика имела сейчас хоть какое-то значение, умереть хотелось достойно, Богданыч боялся сплоховать.
- Не хочу! - заголосила Ида, сняла туфлю и начала бить ею по полу, стук железной набойки отзывался болью в висках. - Не хочу умирать! Не хочу умирать!
- Хватит!
- Отберите у нее туфлю кто-нибудь...
- Щас сама устанет...
- Ребят, - прохрипел Корольчук, съезжая к самому полу и прикрывая глаза. - Если выберется из вас кто...
- Хватит, Лева, - оборвал его Порох.
Мышцы на животе у Перемычкина сокращались нервно, точно он всхлипывал, но лицо умиротворенное было, Богданыч медленно кулак разжал и провел раскрытой ладонью от живота к солнечному сплетению, успокаивая, рубашка у Жени слегка задралась, и полоска белой кожи светилась в темноте.
Фонарик садился, а, может, его дымом заволокло.
- Если выберется кто, - повторил Корольчук упрямо, - скажите ему... пусть домой возвращается. Мать ночами не спит, плачет... Баба, чего с нее взять...
- Я все петь стеснялась, - у Надежды Федоровны от пота тушь потекла черными разводами, помада размазалась, и похожа она стала на грустного клоуна. - Боялась, засмеют... А сейчас ничего не страшно. Сейчас бы в Кремлевском дворце спеть могла.
- К черту Кремлевский, - сказал Порох. - Здесь спойте.
- Воздух беречь надо, - язык у Богданыча словно опух и не слушался.
- Какой, блин, воздух, - простонала Тома. - Спойте, Надежда Федоровна, что-нибудь...
И она спела, странно так, исполняя эту песню как русско-народную, растягивая гласные в плаче Ярославны и ойкая-охая в конце фраз, звонко пела, раскатисто - откуда только силы брала?
Что-то воздуху мне мало: ветер пью, туман глотаю...
