Богданыч приближался к нему осторожно - в совсем еще сопливом детстве он вот так же пустым спичечным коробком кузнечиков ловил: подводишь, ближе, ближе, тихонько, чтоб не спугнуть, а потом ап! И он накрыл сухие сжатые губы своими.
Женя замер - не отстранился, но и навстречу не подался и, кажется, перестал дышать. Сердце у Богданыча стучало на кончике языка, и было это запредельно до жути - вдыхать носом горьковатый морозный запах, чувствовать, как его прошибает всего вдоль: от макушки до пальцев ног.
- Богданыч, твою мать! Отставить пропаганду в моей карете!
Женя дернулся, заехав Мамонтову в бок.
- Порох, урод!
- Харэ, Мамонт! Корольчук, молодца, кемарит, а я таки за рулем.
- Вот козлина...
- Это, между прочим, уже статья - щас насмотрюсь вашего непотребства и Корольчука раком поставлю.
- А?
- Спи, Левушка, еще не время.
Они мчались по кольцу, отвернувшись в разные стороны, но руку с колена Богданыч так и не убрал, а Женя ее не скинул, и от этого у Мамонтова всю дорогу в башке грохотал венский вальс Штрауса.****
- Доставили, Женечка, в лучшем виде. Блин, три пропущенных от Томы... ты куда, Богданыч?
- В сиреневый туман...
- У тебя ж Фима без поводка...вот олух! - Порох опустил стекло. - Тебя ждать?
- Да езжай уже!
Перемычкин маячил возле подъезда, и явно силился выдать что-то глубокомысленное, но Богданыч ему не дал, вжал в угол, нависнув тенью над Иннсмутом:
- Готовься к большой, но чистой любви.
- Бог-дан...
Все-таки он тощий был ужас, это Богданыч руками узнавал, забравшись под куртку и водолазку, лихорадочно оглаживая выпирающие ребра, позвонки, ощупывая ямочки на пояснице. Он дышал тяжело, как давеча Серафима после забега, а Женя выгибался в его руках и дрожал, то ли потому что пальцы холодные были, то ли еще от чего.
- Бог-дан, хватит, - Богдан уткнулся ему в шею, и влажный шепот отзвучал у самого уха, так бы он не расслышал, конечно. - Не могу так...
- Так? - ладони съехали от лопаток вниз, залезли под ремень, дальше, там мягко было, горячо и кожа нежная, хотелось ее выцеловать, ощущать губами, и Женя вдохнул судорожно, когда Богданыч притиснулся вплотную.
- Не хочу...
- Твое "не хочу", - провел носом от уха к виску, - мне щас в ногу упирается.
Женя повторил:
- Не могу так!
- А как ты можешь?! - Богданыч смотрел ему глаза в глаза, и рожа у него была страшная, будто он щас Перемычкина нокаутом уложит. - Виском - об стену?
Женя зажмурился.
- Блять, - Богданыч отпустил его и прислонился рядом. В теплых отблесках фонаря падал мокрый снег вперемежку с дождем. "Как же достала эта недозима". - Ну не знаю я, как с тобой нужно...
- Бог-дан, у т-тебя эксперимент какой-то... - голос у Жени хриплый был, и он заикаться начал. - Не знаю, что тебе в голову в-взбрело... Я не хочу в этом... Прости.
Богданыч собирался сказать, куда он свое "прости" засунуть может, но Анна Петровна, видимо, вознамерилась стать их личным знамением разлуки, старушка выползла из подъезда, опираясь на палочку, а Перемычкин в этот самый подъезд юркнул, повторив на прощание "прости".
У Богданыча даже сил не было дверь придержать, ему вдруг так обидно стало, словно он руку протянул, а его в грязь толкнули: "эксперимент":
- Вот чмо...
- Вы это про хозяина сосулек? - старушка вперила в него цепкий взгляд и поправила шапочку.
- Чмо он, а не хозяин сосулек.
С бомбилами ему не везло, желающих подвезти хмурого мужика с огромной псиной не наблюдалось почти час, хорошо хоть Серафима вела себя смирно, прижималась горячим боком и тихо поскуливала.
До сдачи проекта оставалось меньше трех недель, и отлаженное офисное бытие подхватило Богданыча, как холодное течение западных ветров, вязкие потоки притупили нервные окончания и заглушили голоса.
* Земфира, "Не стреляйте"
** Аквариум, "Мама, я не могу больше пить"
*** Умка, "Русская"
**** в миру "Сказки венского леса" И. Штрауса
========== Сопротивление ==========
Ох уж этот марток - сто порток, прокативший всех с весной, а Богданыча персонально - еще и с личной жизнью. В городе тянулось нескончаемое серо-льдистое безвременье. Даже грачи решили: "В гробу мы вашу зэ кэпитал видели" и ни хуя не прилетели.
На работе Мамонтов засиживался допоздна, избегая пялиться на бесстрастный фейс Перемычкина, впрочем, тот проявлял чудеса непоседливости и в кабинете зависал редко.
