- Нет, - Женя развернул бумажку. - Тамара схему присылала, - он повертел листок. - Туда вроде, за гаражи.
- Туда, так туда. Что-то там точно есть - либо трупак, либо ресторан. Где Томка?
- Не знаю, - ответил Женя быстро.
- Щас я ей наберу...
- Не надо.
- Чего не надо?
- Она смску прислала, что приболела...
- Вот, красотка! - Богданыч застрял ногой между железными прутьями. - Минное поле, блин! Все мозги проела, а сама не при делах.
- Она очень сожалела. И еще вот написала, что Юра и Лев на месте.
- А че мы тачку их не видели? Это, вообще, здесь?
- Граффити! Карлик с длинным носом, Тамара про него в письме писала.
- Передай Тамаре, что это не карлик с длинным носом, это мужик с большим...Твою ж! Осторожно! Люк открыт.
Но несмотря на страшный фантик, конфетка, то бишь ресторан, оказался уютным и даже атмосферным: стены были обиты темным деревом, добротные столы, на полках - гжельский фарфор и бумажные кораблики, по залу щеголял официант в красном расшитом кафтане. Но особенно Богданыча поразила шикарная хрустальная люстра и пианино в углу. Вот тебе и Кузьминки.
- Богданыч, сюда! - Порох махал руками так, словно они не в паре метрах от него, а на другой стороне улицы.
- Хороши, - Богданыч бросил взгляд на полупустую бутылку "Журавлей".
- Мамонт, это мы со страху! Лева предлагал вернуться домой за охотничьими ружьями, но я здраво рассудил, что проще нажраться. Мы ж на оленях добирались!
- А Ида где?
- Опаздывает, с работы не отпустили. Женечка, ненаглядушка, а тебе - штрафную!
- Не надо ему.
- Тогда тебе за двоих.
Богданыч опрокинул рюмку и отщипнул бородинского хлеба:
- А виновница торжества?
- Ты не поверишь, Мамонт! Она, оказывается, поет здесь по пятницам!
- Шутишь?
И тут он увидел Надежду Федоровну. Она вышла со стороны кухни, вернее выплыла - в черном длинном платье с люрексом, с распущенными волосами и взглядом царицы. Царицы ресторана "У тети Сони". С дальних столов раздались редкие хлопки и чье-то хмельное: "Богиня! Богиня!" Богданыч оглянулся и заценил колоритных персонажей а-ля "девяностые живы". За пианино уселся грузный старик.
- Добрый вечер, господа, - проговорила грудным голосом царица. - Сегодня в этом зале присутствуют мои друзья... - Надежда Федоровна кокетливо стрельнула глазками в их сторону. Справа от них мужик в тельняшке начал бить о край стола воблу да так усердно, что у рыбины отлетела голова. - И первую песню я хочу посвятить им.
Песня была выбрана, что говорится, неформат, но пела Надежда Федоровна с душой, и Богданыча неожиданно отпустило.
Вестимо, не без помощи "Журавлей", но он забыл на время про злополучный проект, засранца Корольчука и Перемычкина, которому, собаке, непонятно, что еще для счастья надо.
Ангел моей печали,
я вижу: ты сам не рад,
и этот жребий тебе самому,
по-моему, странен,
но ты меня ранишь и ранишь -
навылет на этот раз.
В сущности, когда еще так славно посидишь: у черта на куличиках под, ядрена-матрена, пение царицы Кузьминок - с двумя лучшими друзьями и с драгоценнейшим алмазом души своей. И плевать, что друг оказался вдруг, а алмаз нос воротит и на звонки не отвечает.
Не бойся, теперь я знаю все
- тебе пришлось это сделать со мной
средь сада земного, печальный ангел мой.*
Последующий репертуар Надежды Федоровны включал и "Червону Руту", и "Смуглянку", и "Бегут ручьи", и бухалось бы под него чудненько, но первая песня подействовала на Богданыча магическим образом: он отодвинул бутылку в сторону и наклонился к Корольчуку:
- Вот знаешь, Лева, почему ты сука такая?
- Богданыч, это софистика! Вопросик с закавыкой!
- Отвали, Порох! Я Лёву спрашиваю.
- Порох, правда, помолчи.
- Ты ж меня, Лева, этому научил!
- Ты ж меня пидманула, ты ж меня пидвела, ты ж меня...
- Врежь ему, блять!
- Юр, заткнись! - Лева сфокусировал взгляд на Богданыче. - Чему научил?
- Тому, что ты щас чистоплюйством называешь. Я когда решал, у кого практику проходить, знаешь, че мне сказали?
- Че?
- Сказали: "К Корольчуку не ходи. Корольчук, сука, зверь!" А я пошел, и ты, правда, сука, зверем оказался. Помнишь, че ты мне после первого моего дела сказал? Сказал: "Ты, Мамонтов, ни хуя не инженер. Ты будущий убийца, и хрена тебе лысого, а не подпись. Свободен". Я матерился, зубами скрипел и переделывал. Трижды. Как я тебя ненавидел! А когда молоко на губах пообсохло, зауважал.
Корольчук молчал и смотрел на него больными глазами. Порох хлеб крошил, а Женя бросал на Богданыча тревожные взгляды, как будто ждал, что тот отчебучит щас что-то...
- Ребят, вы чего такие невеселые?
- О, Надежда Федоровна! - Порох вскочил и отодвинул стул, помогая ей сесть. - Я сражен! И нет нам прощения, ибо без цветов.
- Ох, прекратите, мальчики, в моем возрасте цветы мне можно только возлагать.
- Да здесь на двадцать метров вокруг каждый мужчина - у ваших ног...
- Птичка пела хорошо, но мало!
- А я пять минут и продолжу, - Надежда Федоровна достала из сумочки круглое зеркальце и принялась поправлять прическу. - У меня еще десять песен.
- Что я сделать могу? - спросил Лева.
- Надежда Федоровна, вина?
- Водички...
- Руки можешь не марать.
