У Богданыча происходящее в голове не укладывалось. Играл нежный блюз, розовые лампы выхватывали искусные орнаменты цветущей сакуры на колоннах и потолке, а Перемычкин бил раскрытой ладонью по столу, расплющивая нетронутые роллы. "На ебаных курсах научили, - понял Богданыч. - Как в морду давать не научили, а правильно сдаваться - нате, распишитесь". Он только на эту ладонь и мог смотреть - узкую с длинными пальцами, чуть розовую в свете ламп, она выстукивала общепринятый сигнал "хватит": три хлопка, пауза, три хлопка, постепенно затихая, как умирающая лебедь, Богданычу казалось, что парня кончают.
"Удон с сезонными овощами" застрял в горле и ни туда, ни сюда. Когда хватка ослабла, Перемычкин вырвался и, прижав ладонь ко рту, бросился за угол, где висел знак "WC".
Бугай хотел следом пойти, но не пошел. Признаться, Богданыч не помнил, что ему сказал, может статься, ничего не говорил, посмотрел просто. В школе он тщетно втолковывал задире Пороху, что большинство драк можно избежать, правильно на человека взглянув, Юрка отшучивался, мол: "Тебе, бычаре, и кивка довольно".
В туалете было две кабинки, одна закрыта, Богданыч прислушался и спросил подозрительно:
- Ты че блюешь там?
Тишина.
- Выходи, Леопольд, подлый трус.
Перемычкин выглянул: рожа салатовая, влажная, губы припухшие.
- Ты чего...тут?
- Прикасаюсь, блин, к таинствам востока.
- И что? - Перемычкин откинул галстук за спину и скрючился над раковиной, как будто снова блевать собрался.
- Впечатляет.
- Сглупил я, - Перемычкин попытался кран отвернуть, но руки не слушались.
Из неведомых глубин всплыло в памяти добродушное "горюшко луковое", Богданыч вытащил несколько бумажных полотенец и намочил:
- Иди сюда... Не кипяшуй, оботру.
Горюшко вяло трепыхалось, и пришлось ухватиться за горячий затылок, провести широко по щекам, лбу, шее.
- С-сглупил я, - повторил, судорожно вдохнув.
Если честно, Богданыч жутко стремался, что он щас слезу пустит, тут от баб рыдающих спасу нет, а что с парнем делать, ваще непонятно.
- Конечно, сглупил. Нормальные пацаны космонавтами стать мечтают, а ты в гомосеки подался. Голову поверни, ага, на свет двинься, - Богданыч коснулся набухшей на виске длинной ссадины.
- Я адвокатом мечтал, как П-плевако...
- Чшшш, не трясись, промыть надо. Ты и есть адвокат. В ушах шумит, башка болит?
- Нет, вроде... Я корпоративный юрист.
- Одна хрень.
- Бог-дан. Не надо...
- Все-все, потерпи, Господь терпел и нам велел.
Женя отстранился, опершись на раковину.
- Че наврал-то, что свободен, словно птица в небесах?
- Не врал, - Перемычкин сверкнул глазищами.
- Стесняешься монстра своего?
- Отстань!
- Да я не пристал еще. Куда пошел? Когда скажу, тогда и пойдешь.
- Нет ничего, честно. Мы случайно познакомились в одном клубе...
- Ты охуел мне про свои голубые дали рассказывать?!
- Я...
- Хоть с козой ебись, хоть с козлом! Понял? Понял, спрашиваю?!
И вышел, чтобы не видеть, как Перемычкин зажимает уши ладонями в нелепом, детском жесте.
Вообще Богданыч мужик был мирный. Люди, один вид которых способствует разрешению конфликтов, часто спокойны и миролюбивы. Поэтому за свой левый выпад Мамонтову стало стыдно прежде, чем он добрался до офиса. Хотел извиниться, но Перемычкин бегал от него теперь резвее прежнего и в столовой не появлялся, Богданыч даже в тот суши-бар позорный заходил, ни черта. Чем питался-то? Впрочем, не хлебом единым... вот Женя точно. Был он малость не от мира сего. Богданыч шел как-то по коридору и заметил возле лифтов Тамару с Перемычкиным, Тома что-то говорила, а Женя улыбался, тихо так, легко, одними уголками губ, и лицо аж светилось, как на этих, блин...на иконах. У Богданыча была одна от деда, с Борисом и Глебом, что ли. Мамонтова эта мягкость Женина, кротость сраная взбесила так, что он даже испугался. Вот с такими, блять, безответными, что угодно сотворить можно, хоть башкой об стену долбануть, хоть засосать прилюдно. Богданыч подышал глубоко носом, как перед боем, успокаиваясь, подойти хотел, но Перемычкин увидел его и шмыгнул в лифт. Зато Тамара сама подошла, и Богданыч, плюнув на все, пригласил ее погулять после работы.
- Сволочь ты, Богдан, в курсе?
- Че?
- Хрен через плечо! Что ты ему наговорил?! Он только оттаивать начал, а ты!
- Че я?
- А я знаю, че?
Короче, вышел разговор слабоумной с глухонемым.
В ленивых кошках-мышках с Перемычкиным незаметно пролетела неделя.
- Пятница! - провозгласил Миша Белковский, заглядывая в кабинет к инженерам. - С пятницей!
- А что? - неожиданно отозвался Порох. - Поехали, мужики, отпразднуем.
- Что праздновать-то? - не понял Богданыч.
- Пятницу! Ты, Мамонт, на своей барже забыл все священные праздники. Я зачетную харчевню на Китае знаю.
- А кормят в твоей харчевне? - оживился Корольчук.
- Поят!
- Я б пожрал, Любка озверела вконец, забастовку устроила, живот ссохся.
- Лева, а кто проект визировать будет? - спросил Богданыч.
- Ты, я, юрист, Галина Семеновна и Ротштейн, а че?
- Мамонт, ну ты с нами? - Порох звонил куда-то. - Ага, девушка, столик забронировать на...
- Недолго, устал как собака.
- На троих! Часов в восемь.
