- Ребят, так я это... с вами? - уточнил Белковский.
- Ты? На четверых, девушка! Четверых!
- Ох ты, шесть уже! - Корольчук вскочил.
- Ты куда?
- У Надежды Федоровны вино обещал забрать до шести. И документы на печать Нине... Мужики, давайте в семь на первом.
На том и порешили.
Машина Корольчука промерзла, разве что сидения льдом не покрылись.
- Че ты ее в гараж не загнал, аааа... Мой нижний бюст!
- Ща, ребятки, согреемся.
- Белковский, а почему лучший продажник без колес?
- Да какие колеса с такими дорогами? А на встречи беру корпоративную.
- Поедем потихоньку, с Богом. Вот же метет! Порох, скока там баллов яндекс выдал?
- Сто десять...
- Ну не беда, я окольными, по-партизански...
- Остановись-ка!
- Ты чего?
- Остановись, - Богданыч открыл дверь.
- Мамонт, ну тока нагрелись!
- Перемычкин! - парень, жавшийся на остановке, замотал головой. Не обознался, значит. Богданыч свистнул.
- Чего? - Женя нагнулся, нос у него был красный, а ресницы намокли от снега и слиплись.
- Залезай! Да залезай, кому говорят, - Богданыч втянул Перемычкина внутрь и захлопнул дверь. - Езжай.
- Че за фигня? - Порох оглянулся.
Миша подвинулся, втроем на заднем сидении было тесновато.
- Мамонт, ты че?
- Ниче, перетереть надо.
- С этим?
- С этим. Остыньте.
- Переохладились уже, - Порох врубил радио.
- ...а ты вот, Сережа, знал что эротические фантазии обладают обезболивающим эффектом?
- Да, Маша, да, дорогие радиослушатели, это вам не картинки рассматривать, это фантазировать! Честное слово, жутко хочу узнать, о чем вы фантазируете в этот славный пятничный вечер?
- Богдан...
- Поговорим.
- Я не хочу.
- Надо, Федя, надо.
- Ну говори!
- Кто ж говорит на трезвую и на голодную? Расслабься, когда еще пожрешь в хорошей компании? Чай не пидоры твои, а замечательные сплошь люди, да, Миша?
- Я в детстве обожал эту серию - жизнь замечательных людей, мечтал собрать все...
- И еще раз, друзья, поздравляем с прекрасной, хоть и морозной пятницей! Оставайтесь с нами, впереди ждут выходные и только хиты, только с радио...
- Да выруби ты эту хуйню! - не выдержал Богданыч.
Порох принялся крутить поисковик.
- У меня планы были, - Перемычкин поджал губы.
- Пусть твои планы на Китай едут.
"Это словно зубная боль,
твоя проклятая роль...",
"I wanna feel this moment!
Feel this moment!"
- Я маме заехать обещал.
- Мама - это святое. Заедешь, - Богданыч покосился на Женю. - Порох, тепла прибавь!
"За тебя, глупышка, ох-ох!
За тебя, малышка, мой Бог!"
Перемычкин пожевал обветренные губы и уставился в окно. Белая круговерть билась в стекло, а на обочинах вырастали кривые сугробы. Богданыч развязал шарф и прикрыл уставшие от экрана глаза. От Жени пахло морозом, а из динамиков зазвучало что-то жаркое, совсем чужое, и гитара играла так, как никогда не сможет под замерзшими бесстрастными пальцами.
В харчевне пришлось бороться за пятое место, но неприступная официантка пала под напором Юркиного обаяния и принесла откуда-то стул, поставили его на угол, усадили туда Перемычкина под Юркино:
- Семь лет в девках ходить будешь! Да не печалься, тебе на Руси и не светит...
Заказали бутыль водки и пожрать, Корольчук смотрел на Перемычкина как солдат на вошь, но будучи системой однозадачной помалкивал и уплетал жаркое за обе щеки. Выпили за пятницу, за выходные, "за утюг, чтобы все гладко было", "за добро и зеленое бабло", Миша Белковский принялся байки травить про начальство, а Порох - анекдоты пошлые рассказывать, в том числе про пидаров. К слову о последних, Перемычкин пить отказывался, Богданыч ему рюмку налил до краев, так что капелька по стенке потекла, придвинул:
- Пей.
- Я не пью, сказал же.
Порох затянул: "Патриоты скажут, что я дал слабину...", Миша со смехом рассказывал Корольчуку, как последний тендер "просрали из-за того что бумага в принтере кончилась".
- Пей, - Богданыч глянул на Женю исподлобья. Тот был в рубашечке отглаженной и при галстуке. Сам Богданыч всю неделю в одном старом свитере проходил, только футболки менял, безбабье оно такое. А этот, ишь ты...
- Я не могу, Богдан. Оно крепкое, - Женя заволновался и даже стянул с блюдечка соленый огурец, откусил, как бы показывая: "Вот есть могу, а пить ни-ни".
Богданыч вдруг вспомнил, как его Танька водку с клюквенным морсом мешать любила, схватил со стола графин, наполнил стакан до половины и туда же рюмку опрокинул, взболтал.
- Пей. Это вкусно, - Богданыч понятия не имел, вкусно ли это, он свято верил, что водку разбавлять - только продукт переводить.
Перемычкин взял стакан боязливо двумя пальцами, поднес ко рту и пригубил, даже не пригубил, а язык вытащил и обмакнул в красном напитке, Богданыч на это уставился, как на невиданное доселе извращение. Придвинулся, руку на плечо положил, Перемычкина качнуло, еще бы такая лапища:
