- До дна выпил. Быстро, - сказал Богданыч негромко, но так, что Женя вздрогнул и начал пить крупными глотками, по острому подбородку потекла струйка, и на белом воротничке расплылось розовое пятно. - Вот молодец, не сложно ведь?
Богданыч протянул Жене салфетку, глаза у того были осоловевшие, сам красный весь, он, ваще, легко краснел, немочь бледная.
- А вот теперь говори, хрена ли ты на меня жалуешься?
- А? - Женя взглянул на Богданыча удивленно, моргнул.
- Бэ! Не устраивает че, подошел и сказал, на фиг за юбку прятаться?
- Я не понимаю, - Женя склонил голову и слегка улыбнулся.
- Че ты не понимаешь? Тамара меня отчитала за тебя, как школьника, блин.
- Я не жаловался, - Женя попытался уйти из-под руки, но из-под руки Мамонтова еще никто не уходил. - Она, наверное, сама... Правда. Ну отпусти... Бог-дан.
- Да я клянусь без обмана, - закричал Порох и шмякнул кулаком по столу. - Богданыч, они не верят, что я кружку пива выпью быстрее, чем Михась рюмку водки. Богданыч? Че вы там уселись, как Минин и Пожарский? Не придуши нашу красну девицу!
- Да хоть и придушит...
- На косарь давай, - Белковский вытащил из кармана смятую купюру.
- Вот это я понимаю!
- Я уйти хочу, - прошептал Женя, было шумно, музыка долбила так, что пол вибрировал, но Богданыч по движению искусанных губ догадался, что он сказал. - Бог-дан...
- Ты куда? - Порох посмотрел на вставшего Мамонтова.
- Провожу. Развезло его.
- Тьфу ты, - Корольчук осушил еще рюмочку.
- Ну чего ты, - Богданыч придержал Перемычкина. - С непривычки бывает.
- Вернешься? - спросил Порох, прищурившись.
- Позвоню.
Богданыч думал Женю в такси усадить и отправить с миром, но тот оказался совсем плох, припадал к стене, с лестницы чуть не навернулся, впечатался Богданычу в грудь и вскинул испуганный взгляд:
- Я говорил...я не пью...
- Вот же! С одной рюмки...
Женя задумчиво облизнул красные губы и произнес:
- Клюква... Почему?
Богданыч махнул таксисту.
- Все такое быстрое...
- Это ты такой медленный. Залезай, да тихо ты, голову! Черт!
- Где твоя мама живет?
- А? Нет-нет.
- Че "нет"?
- К маме нельзя, - Перемычкин кивнул сам себе. - Теперь. Домой.
И назвал заплетающимся языком адрес. Богданыч повторил таксисту, тот вздохнул: "Пятница..."
- Телефон твой где?
- Угу.
- Мобила где?
- Угу... Ты чего? Ну не надо! Щекотно! - Женя захихикал. - Чего ты?
- Телефон, блин, ищу.
- Бог-дан...
- Ныкальщик хренов, - Мамонтов вытащил из внутреннего кармана пиджака нокию, открыл контакты на букву "м". - Как маму звать?
- Мама.
- Звать как?
- Ольга Сановна...
- Алло? Ольга Александровна? Добрый вечер, это вас коллега Евгения беспокоит, Богдан. Взаимно. У нас корпоратив был, и Женя притомился немного, он завтра к вам заедет... Да... Нет... До дома, конечно, не беспокойтесь... До квартиры, хорошо.
Богданыч нажал отбой, повернулся, Женя смотрел на него черными из-за расширенных зрачков глазами:
- Это ты щас с мамой моей говорил?
- Да, - Богданыч засунул телефон в карман Жениного пуховика. - Чего вылупился? Шишкарь набил?
Женя пожал плечами и поморщился.
- Горе, - Богданыч закопался ладонью в мягкие волосы, провел ото лба к затылку, ощупывая череп. - Набил, ага. И не один.
- Не надо, Бог-дан...
- Чего? А...ты про это... - Богданыч руку убрал. - Че, неприятно?
- Приятно... Спать так хочется, - Женя уткнулся в угол между дверью и сиденьем.
- Дрыхни, разбужу.
Пробки рассосались, и даже снегоуборочные машины успели кое-что расчистить, по крайней мере, в центре. Такси мчалось на юг, а Богданыч поглядывал на сопящего Перемычкина, и сердце билось тревожно, Мамонтов грешил на водку. Паленка, не иначе.
Короткий сон на Женю подействовал благотворно, из машины он выбрался молодцом, код от подъезда вспомнил, а в лифте, исписанном заверениями, что Светка Красильникова дает всем, вдруг спросил:
- Ты что-то сказал ему?
- Монстру? С чего ты взял?
- Ну он не звонил больше.
- Скучаешь?
- Нет, - Женя нахмурился. - Зачем?
- Зачем тогда он не припер
меня к стене, мой свет?
Он точно знал, что я боксер.
А я поэт, поэт. *
- Бог-дан...
- Все. Ключи нашел? Умница. В квартире не заблудишься? Кровать - это горизонтальное мягкое. Бывай.
Лифт ждать не стал, сбежал вниз, прыгая с последних трех ступенек на пролет. На улице Богданыч похлопал по карманам и понял, что впервые за пять лет хочет курить. Сердце заходилось, как перед прыжком.
А вокруг было снежно, безлюдно, глухо: ни времени, ни движения. Полный штиль. И это убивало.
* Борис Рыжий, "А я из всех удач и бед"
========== Шторм ==========
