Стандартная лаборатория. Была. Сейчас нет, сейчас она напоминала… Я не нашел, с чем сравнить. Разгром. Большая часть оборудования демонтирована и сдвинута к внутренней стене, причем демонтаж проводился явно в спешке и не очень деликатно: приборы выкорчеваны и разломаны, объективы, линзы, кристаллы разбиты, растоптаны, сапфировая пыль хрустела под ногами, мелкие осколки и обрывки металла впивались в подошву и скрежетали по бетону, с потолка свисали оборванные кабели, вдоль внутренней стены стояли синие баллоны с газом, кислород, азот, гелий. Грузовые боксы, много.
У внешней стены возвышался громоздкий оптический прибор: четыре револьверных объектива, две плоские металлические катушки, лампа, ручка сбоку, название прибора я забыл, хотя видел такие раньше. Аппарат был явно собран из частей других устройств, собран ловко, наверняка Уистлером.
На полу лаборатории валялась бумага. Много скомканной, книжные страницы, нескомканной тоже немало, на инструментальных ящиках, на частях приборов, везде, лаборатория оказалась завалена бумагой.
Окна и здесь горизонтальные. Уистлера не видно. Отправил меня в оптическую лабораторию, а сам не явился, потерялся по пути или задержался. Я поднял с пола бумажный самолетик. Точно такие же мы делали в школе из тетрадной страницы, а этот был сложен из книжной страницы.
– Смотри!
Я резко обернулся. Уистлер стоял передо мной, секунду назад его не было и вдруг появился, скорее всего, прятался за баллонами. Великий физик прячется за баллонами с гелием. Любит прятаться и появляться внезапно.
Уистлер достал из кармана бумажный самолет, расправил крылья, запустил.
– Проверяю, есть ли зависимость между полетом и текстом, напечатанным на бумаге…
Самолет не пролетел и метра. Упал.
– Зависимость между текстом и полетом? – переспросил я.
– Да, понимаю, звучит как шизофрения… Но даже на доквантовом уровне эта зависимость есть. Сам посуди – расположение слов на бумаге пусть минимально, но меняет развесовку – чернила ведь имеют вес, а значит, слова воздействуют на аэродинамику. Текст непосредственно влияет на полет… Но в нашем случае все это неважно…
Уистлер запустил следующий самолет.
– Здесь не летают все. Следовательно, текстом можно пренебречь, однако я не могу понять, имеется ли…
Уистлер замолчал, затем быстро вышел из лаборатории.
Мой брат умеет складывать из бумаги рыб. Он может сделать рыб из любого материала, из жести, камня, гипса, однажды он сделал рыбу из шишки.
Облака у горизонта менялись, фиолетовый переходил в пурпур, необычно, пурпур – цвет зноя, здесь же прохладно.
Вернулся озадаченный Уистлер.
– Барсик… Думал, что Барсик, а это никто… никого то есть, шаги послышались. Знаешь, Барсик опять пропал, в третий… в четвертый раз уже… Слушай, Ян, я вот подумал – если он вдруг сдохнет… то есть, отключится… если он отключится и свалится где-нибудь в коридорах комплекса, то мы его никогда не найдем. Насколько я представляю, сканеры реагируют на движение, на тепло, на людей или на киберов, дохлых искусственных зверей они не регистрируют. Если Барсик забрел слишком далеко…
– Пожалуй, мы его не найдем, – согласился я. – Он истлеет?
– Не знаю. В принципе, он органический, но… не уверен. Это забавно… Мы крайне мало знаем о мире, о тех вещах, которые сами и создали. Например, мы не знаем, истлевают ли наши искусственные звери, во всяком случае, я не знаю… У тебя талант, спасатель, – ты умеешь задавать вопросы, я давно это заметил…
Уистлер огляделся и прошептал:
– Да, у тебя талант… И поэтому будь осторожен!
– Почему?
– Он скоро будет здесь! Он быстр и беспощаден. Если что, быстро надевай кеды задом наперед и бросай в него головоломку! У тебя же есть головоломка в кармане?
Уистлер хихикнул.
– Нервы, – пояснил он. – Нервы-нервы… Но… Зачем она носит в кармане головоломки?
– Мария?
– И глаза у нее всегда красные… Много плачет, да? Заготавливет слезы! Бросай в него слезы и пескаря! Пока он будет пить слезы и есть пескаря, ты успеешь сбежать за вдовий ручей…
Уистлер потрогал челюсть.
– Мы слишком мало знали о мире… А теперь знаем еще меньше. По мере продвижения в глубь пространства мы лишь увеличиваем количество незнания, парадокс… Это, кстати, предвидели еще тысячу лет назад.
Глаза у Марии действительно всегда красные.
– А те знания, что есть, крайне однобоки, – повторил Уистлер с печалью. – Меня это чрезвычайно удручает… удручало… еще с детства. Мы мечемся в тесном пыльном загоне, изрекаем нелепые истины, опровергаем нелепые истины, хотя все было придумано еще Платоном… Для нас пространство – это прежде всего протяженность, плотность, структура, но ведь у пространства есть и другие качества. Например, запах. Однажды на уроке учитель спросил нас – чем пахнет космос? Неожиданно, да?
Неожиданно.
Пурпур – это Меркурий, подземные озера, заполненные робкой ртутью.
