Отец назвал меня подкидышем. По аналогии с персонажем сказок. В детстве бабушка вешала над моей колыбелькой ножницы – отпугивать злых фей, чтобы они не подменили меня на síofra[57]. То же самое бабуля проделывала с моим отцом и тетей.
Фрер – воспитанница Сайена, откуда ей знать слово «подкидыш», как не от моего отца? Он всегда презирал бабушкины сказки, однако на смертном одре умудрился обратить их против меня. Отец отказывался видеть во мне дочь, да и вообще человека.
Похоже, он совершенно искренне боялся меня. Боялся всю жизнь. А я и не догадывалась.
Опомнись, Пейдж! Нельзя принимать всерьез сказанное под пытками. Я не сломалась на водной доске, стерпела адскую боль и унижения, но лишь потому, что Сухейлю настрого запретили перегибать палку. Отца же никто не щадил.
От усталости мысли путались. Завтра мое тело превратится в сплошной синяк. Конечно, Фрер не боец, но ненависть в сочетании с кочергой компенсировали нехватку опыта.
По-хорошему, пора уносить ноги и передать добытые сведения Дюко.
Однако мысль о Шиоле II давила мертвым грузом. Даже экзекуция кочергой не заглушала горечи поражения. Дважды мне удавалось подобраться вплотную к разгадке. И дважды она ускользала прямо у меня из-под носа. Зато мне открылась совершенно неожиданная информация, но как ею распорядиться – вот в чем вопрос.
Арктур хотел признаться, что эмиты – это бывшие рефаиты. Хотел, но не осмеливался, связанный нерушимой, по всей видимости, клятвой.
В голове шевельнулось смутное, хмельное воспоминание.
Его желание исполнилось. По крайней мере, секрет, который он утаивал целый год, выплыл на поверхность.
Веки слипались. После всех потрясений я заслужила короткую передышку. Еще бы унять боль в боку, которой сопровождался каждый вдох. Но стоило мне задремать, как за окном прогремел взрыв.
В темноте я не сразу сообразила, где нахожусь. Но синяк на бедре вернул меня к реальности. Похоже, я проспала весь день до глубокого вечера.
Снаружи опять громыхнуло. Фейерверк. Я заковыляла к окну, придерживая ноющие ребра. Во дворе царила суматоха. Радостные возгласы, смех. Очередная ракета взметнулась вверх и рассыпалась на алые и белые всполохи. Судя по какофонии, салюты запускали по всей цитадели.
Караульные сняли шлемы и обнимались перед особняком. Круглосуточный штат прислуги отплясывал на заснеженном крыльце. Столько радости я не встречала в Сайене ни на Ноябрьфест, ни на Новый год. Люди словно обезумели.
Это могло означать лишь одно. Лиссабон пал. Преисполненная сочувствия к Португалии, я отвернулась от окна.
Сразу вспомнился крах Ирландии. Черный день, когда наш лидер, Эоган О’Кэрэлайн, объявил полную и безоговорочную капитуляцию. В период Мэллоуновских восстаний он призывал нас бороться с захватчиками, защищать свою независимость от, как он выражался, культа ненависти. Одни презирали его за упрямство, другие обвиняли в кровопролитии, а третьи превозносили за героизм.
О’Кэрэлайна казнили в декабре. А его место заняла первая и бессменная инквизитор, переделавшая свое имя на английский манер в Эйприл Уилан.
К тому времени мы уже перебрались в Лондон. В ночь капитуляции мы с отцом залегли на дно. Он рано забрал меня из школы – еще до официального объявления – и закупился чипсами для ужина. Отец сказал, надо сидеть дома и не высовываться. Ирландия официально примкнула в Сайену. Придется подождать, пока не минует кризис.
Я боялась не за себя. Издевательства в школе меркли по сравнению с кровавой бойней, которую я чудом пережила в Дублине. Нет, меня заботила только судьба бабушки с дедом, ведь им, как и Финну, предстояло погибнуть.
В сумерках отец переговорил с охранником и запер квартиру. Мы в обнимку устроились на диванчике, едва не расплющив мою старую игрушку, и притворились, будто смотрим фильм. С тех пор отец ни разу меня не обнял. Однако в тот миг, невзирая на ледяной страх, сковавший меня изнутри, его объятия согревали и успокаивали. Он крепко прижимал меня к себе, хотя сам дрожал всем телом. Его родители остались в Ирландии. Сестра скорбела о погибшем сыне. Он потерял все, кроме меня.
На улице не утихали салюты, я вздрагивала от каждого залпа. Вопреки обыкновению, отец не отправил меня спать. Наша квартира располагалась высоко, но даже сквозь закрытые окна до нас доносились отзвуки торжества. Обливаясь слезами, я уснула на груди у отца.
В ту роковую ночь расстреляли и избили до полусмерти пятьдесят семь человек, преимущественно бездомных. Под раздачу попали и несколько шотландцев – sasanaigh, англичанам не понравился их акцент. Даже спустя годы ликующие возгласы стоят у меня в ушах. Те же крики ликования звенели сейчас в морозном воздухе.
