Месяц отец под предлогом бронхита не пускал меня в школу. Месяц он меня холил и лелеял. Постоянно справлялся о моем самочувствии, покупал лакомства. К моему возвращению страсти слегка улеглись: одноклассники по-прежнему шпыняли меня в коридоре, плевали в волосы, подкладывали объедки в портфель и всячески издевались, но, подозреваю, в начале капитуляции мне бы пришлось гораздо хуже. Впервые за много лет я не боялась встречи с мучителями, поскольку чувствовала себя по-настоящему любимой.
Вскоре отец опять замкнулся. Жаль, теперь уже не спросишь почему. Почему он перестал утешать меня, объяснять что-либо, успокаивать? Почему перестал вести себя как отец, за исключением вечера моего ареста? Жаль, что нельзя снова укрыться с ним от всего мира.
Португалия продержалась чуть больше месяца. У меня вдруг возникло нехорошее предчувствие: уж не пополнил ли СайенМОП свои ряды ирландскими контрактниками?
Содрогнувшись от очередного торжествующего вопля, я переключилась на эфир. Поблизости не ощущалось никаких лабиринтов. Не ощущалось их и этажом ниже. Легионеры оставили свой пост, чтобы сообща отпраздновать победу.
Отличная возможность проникнуть в Золотой зал. В мгновение ока я очутилась у двери и покрутила ручку. Заперто! Ничего, дождусь нового залпа и попробую протаранить створку.
Снаружи послышались шаги. Я отпрянула, сердце загнанно колотилось. Щелкнул замок, и на пороге появился Кэд – в пижамной куртке и шортах, под глазами темнели круги.
– Они взяли Лиссабон, – сообщил он. – Хотел… – Кэд осекся, заметив мою разукрашенную физиономию. – Пейдж, какого дьявола с тобой приключилось?
– Так, пустяки. Лучше скажи, как ты здесь очутился?
Оракул продемонстрировал подозрительно знакомую связку ключей.
– Старый комплект Люси. Я знаю, где Милен его прячет.
– Какое удачное совпадение. – Я уже протискивалась мимо него в коридор. – Пока все празднуют, мне надо попасть в Золотой зал и вскрыть сейф.
– Даже не надейся! – Кэд ухватил меня за больное запястье. Я судорожно вздохнула – и чуть не взвыла от боли. – Пейдж, послушай. Для доступа в кабинет необходим отпечаток пальца. Это, во-первых. Во-вторых, замок не открыть без шифра, – взволнованно тараторил он. – Если бы ты намекнула, что именно ищешь…
– Не могу.
– Не доверяешь мне?
– Ничего личного. Я никому не доверяю в принципе. – Я едва сдерживалась, чтобы не застонать в голос. – А насчет кабинета что-нибудь придумаю.
– Тебя навсегда запрут в четырех стенах, если застукают. Вспомни уговор. Заслужи его доверие. Дождись, пока он снимет караул. – Кэд стиснул мой локоть. – Не лезь на рожон. Учись мыслить более масштабно.
Очередной фейерверк озарил нас алыми всполохами. Алыми, как наша обоюдная аура. Что-то в ауре оракула настораживало, но я не могла уловить, что именно. Тем временем Кэд выпустил мою руку.
– Мне нельзя здесь оставаться. – Я коснулась опухшей щеки, тронула рассеченную губу. – Фрер не успокоится, пока не прикончит меня.
На скулах у Кэда заиграли желваки.
– Тут не поспоришь. – Он отвернулся. – Не спеши, Пейдж. Наберись сил. Если не передумаешь до завтра, будем решать.
– Постой, – окликнула я. Кэд замер. – Президент Гонсалвес объявила о капитуляции?
– Еще нет. Похоже, она засела где-нибудь в бункере.
Перед глазами возникла картина. Гонсалвес загнанным зверем забилась в угол. Ухо ловит каждый звук: не застучат ли тяжелые сапоги по коридору? В руке револьвер, чтобы отстреливаться – или застрелиться. А может, вместо револьвера она сжимает ручку – подписать указ о капитуляции.
Впрочем, указ не гарантирует спасения. Если Гонсалвес повезет, ее не тронут и назначат верховным инквизитором.
– Мне очень жаль… – забормотал Кэд. – Ты вряд ли поверишь, но мне и в самом деле жаль.
Дружески стиснув мое предплечье, он скрылся во мраке. В мансарде повисла гробовая тишина, разбавляемая звуками народных гуляний. Я плюхнулась на кушетку и уставилась в потолок.
В разгар ночи мои глаза вдруг широко распахнулись, дыхание перехватило, отчего легкие вспыхнули огнем.
Меня осенило, как разыскать Шиол II.
Гулянья продолжались до утра. Фейерверки. Парады. На Рю дю Фобур не смолкали гимны и патриотические лозунги. Казалось, половина цитадели собралась у ворот отеля, чтобы отметить знаменательное событие. Голоса за окном сливались в пронзительный визг, изрядно действовавший мне на нервы.
В какой-то момент я уснула, а когда проснулась, солнечные лучи били в стекло и золотили клубящиеся в воздухе пылинки. Вокруг меня сбилось одеяло, на столе белели две таблетки. Кэд даже оставил мне радио.
Снаружи не доносилось ни звука. Парижане утомились и теперь отдыхали после бурной ночи.
