Обертку скрепляла восковая печать. Сорвав ее, я медленно развернула бумагу – внутри оказалась небольшая, длиной с сигару, шкатулка из яблоневого дерева. Я поднесла ее к лицу. Шкатулка едва уловимо пахла гвоздикой и чем-то еще.
Бабулей. Ее духами. Понятия не имею, из чего состоял аромат, но я бы узнала его из миллиона. На каждую годовщину дедушка дарил ей по флакону, и бабуля растягивала его, как могла, экономила каждую каплю. Иной роскоши она себе не позволяла, и вот теперь, спустя столько лет, крупицы аромата запечатлелись в резной деревяшке.
Бабушка касалась этой шкатулки. Вспомнились ее сильные руки, широкие ладони, заскорузлые от тяжкого труда. Когда мне минуло три года, корова отдавила ей кончик безымянного пальца, даже пришлось ампутировать фалангу. Бабуля часами пропадала на кухне и, орудуя штемпелем, оттискивала медоносных пчел на головках взбитого вручную масла. Клиенты доверяли пчелиному оттиску. Наша ферма славилась медовым сыром, он всегда расходился влет.
Вспомнились каштановые волосы бабули, всегда всклокоченные от ветра. Вспомнилось суровое, изможденное лицо. Искорка в глазах, которую она приберегала для нас с дедом. Каждая деталь намертво врезалась в память, словно оттиск пчелы – в масло, а едва уловимый аромат пробудил к жизни то, что таилось в недрах подсознания.
Шкатулка была запечатана. На крышке – узор из прямых линий. Внутри что-то шуршало, как будто насекомое било крыльями. Шестое чувство подсказывало мне: там письмо. Послание от отца. В отсутствие ключа вскрыть замок можно лишь одним способом. Я вставила лезвие в щель, прокрутила, но руки тряслись, нож чуть не вывалился из пальцев.
Не могу, рано. Слишком свежо воспоминание. Никакое содержимое шкатулки не отменит того факта, что отец умер предателем, а толпа вокруг глумилась и бесновалась. Я запихнула «наследство» далеко под шкаф, захочешь – не дотянешься.
Арктур перенес капельницу в свою спальню, наладил бутыль с лекарством. Я вытянулась на покрывале и воткнула катетер, ощущая себя совершенно разбитой, как будто и не спала вовсе.
Смирившись, что сна по-прежнему ни в одном глазу, я выждала, пока дозатор опустеет и, вытащив иглу из вены, подняла валяющийся свитер.
Стоило сунуть голову в горловину, как пол внезапно накренился. Дыхание участилось. Я ощутила мерзкий запах и привкус воды, мокрая тряпка легла на лицо, забиваясь в нос, в горло. Кожу саднило от кандалов, холод пробирал до костей. Ногти вонзились в столбик балдахина.
Квартира тонула в темноте. Я двинулась на кухню в поисках чего-нибудь успокоительного – стакана молока, сладенького, хоть чего-то. По пути заглянула в свою спальню: Иви спала, крепко обняв подушку.
Только поравнявшись с дверью на чердак, я сообразила, чего действительно хочу, и, наскоро обувшись и накинув пальто, рванула вверх по лестнице.
На свинцовых ногах я шагнула на крышу и, задвинув за собой щеколду, согнулась пополам в беззвучном приступе кашля. Едва приступ миновал, взгляд различил силуэт на краю крыши. Арктур.
– Извини, – просипела я, гадая, почему не почуяла его раньше. – Не знала, что ты здесь.
– Ты в порядке? – донеслось из мрака.
– В полном. Просто захотелось подышать. – Я медленно разогнулась. – Не помешаю?
В чернильной тьме мне едва удалось разглядеть кивок. Я опустилась рядом с ним на парапет. За рекой ложем из упавших звезд мерцал Иль-де-ля-Ситадель, в небе над островом завис тонкий полумесяц.
– Иви спит?
– Как младенец, – откликнулась я, вдыхая полной грудью. – Нельзя подпускать ее к Тубану.
– Тубан ее не тронет. – Арктур покосился на меня. – А ты никогда не мечтала отомстить Сухейлю?
Вопрос поверг меня в ступор. Ратуя за торжество справедливости, я никогда не задумывалась, как поступлю, если снова встречу Сухейля.
– Он тоже в Шиоле? – брякнула я первое, что пришло в голову.
– Вероятно. Как и Тубан, он преуспел преимущественно в жестокости. Впрочем, Нашира могла оставить кого-то из главных садистов в Лондоне.
В Шиоле Сухейль или нет, я перед ним бессильна. Без соответствующего оружия точно.
– Ты сама не своя. Переживаешь из-за отцовского наследия?
– Мне досталась шкатулка без ключа. Полагаю, внутри письмо.
– Сломай замок, – посоветовал рефаит.
– Боюсь, – откликнулась я, глядя вдаль. – Фрер сказала, под пытками отец назвал меня подкидышем. Ребенком, которого aos sí подменяют в колыбели.
– Aos sí, – старательно повторил Арктур. – Да, произношение у меня хромает.
– Aos sí – в переводе «обитатели холмов». Феи, – пояснила я. – Но зачем отцу говорить такое?
– Фрер могла и соврать, – заметил Арктур.
– Вряд ли. Откуда ей знать ирландский фольклор? – Я уткнулась в колени подбородком. – Какая разница, что в письме, все равно это ничего не изменит.
– Не проверишь – не узнаешь.
– В другой раз. Сейчас нельзя забивать голову. Мне предстоит провести двое суток под землей, скорее всего – по колено в воде. Необходимо сосредоточиться на выживании.
– Сосредоточишься, – заверил рефаит. – Это твоя стихия.
