– Как ни странно. – Огоньки на Сене задрожали. – Извиняться, что полезла в «Гаруш», не стану, и не надейся. Риск себя оправдал. Но прости, что снова причинила тебе боль.
Арктур молчал, но его взгляд прожигал насквозь.
– Наверное, в каждом из нас… глубоко внутри… таится страх смерти, – продолжала я. – Этот страх погиб вместе со мной в Эдинбурге. Теперь я меньше боюсь умереть, но это не означает, что у меня пропала воля к жизни.
– Рад слышать. – Глаза рефаита горели во мраке. – Надеюсь, с падением Сайена твоя воля окрепнет.
Ветер трепал мои кудри.
– Онейромантия – способность уникальная, – проговорил Арктур. – Ясновидение, как известно, предполагает ясность. Большинство обретает ее, глядя в будущее. Онейроманты, наоборот, смотрят в прошлое. Ретроспектива – одновременно мой дар и мое проклятие, ибо прошлое хоть и дарует мудрость, изменить его мы не властны.
Рефаит не обманул насчет уникальности. Других онейромантов мне не попадалось. Возможно, их и не существует в природе.
– Не в моей власти отменить принесенную клятву, – продолжал он, – но я искренне сожалею, что подорвал твое доверие. Сожалею, что заставил тебя страдать. Тебе и без того пришлось несладко.
Арктур невольно задел потаенные струны.
– Не хотела говорить, но, пожалуй, признаюсь. – Я сунула окоченевшие руки в карманы. – У меня претензии не только к Тирабелл.
Лицо рефаита терялось во мраке, виднелись только глаза.
– В колонии меня переполняла ненависть. Вполне закономерно, согласись? Меня лишили с таким трудом обретенной семьи, отняли имя, свободу. Не секрет, что я искала повод усомниться в тебе. Если бы правда о ваших метаморфозах открылась тогда, никакие доводы не подействовали бы. И бунта бы не случилось.
Арктур не противоречил.
– Я знаю себя. Знаю свои сильные и слабые стороны. Я столько раз умирала с тех пор, столько всего пережила. Ты тоже изменился с нашей первой встречи. Стал более – и вместе с тем менее – человечным.
– Но так и не стал человеком, – констатировал рефаит. – Это далеко не первый и не последний раз, когда наши ценности и убеждения вступают в конфликт.
– Мне известно, кто ты. Я видела твое истинное лицо. И приняла его.
Откуда-то снизу донеслась фортепьянная мелодия. Нежный голос затянул песню.
– История с эмитами не повлияет на наш курс, – заключила я. – Но на будущее – надо тщательнее подбирать выражения – и собеседников. А еще не приближаться ко мне с полусдвигом.
– Все два столетия меня благополучно миновала эта напасть, – уверил Арктур.
– Оптимистично.
Какое-то время мы оба слушали музыку. Даже в темноте рефаит смотрелся внушительно. Ничего похожего на зыбкую, выхолощенную оболочку его призрачной формы.
Впервые я задумалась над тем, чтó война сотворила с ним. Задолго до того, как Нашира изуродовала его тело, необходимость подпитываться теми, кто слабее, втоптала его самолюбие в грязь.
– Понимаю, Рантаны многое для тебя значат, – проговорила я. – Вы воевали бок о бок, поэтому глупо надеяться, что ты всегда будешь ставить мои интересы выше их. – Мой голос упал почти до шепота. – Вот только революцию затеяли мы, и мы несем ответственность перед теми, кто рискует жизнью ради общего дела. Если не хотим сбиться с пути и рассориться, впредь никаких секретов. Согласен?
– Да.
Пауза наполнилась отголосками цитадели.
– Ты говорил, есть доказательство, что ты всегда будешь на моей стороне, – нарушила я затянувшееся молчание. – Доказательство, которое выдает тебя с головой… но только я способна его заметить.
– Верно. – Даже в такой мороз у него изо рта не вылетело ни единого облачка пара. – Уже сообразила, о чем речь, юная странница?
Я с вымученной улыбкой помотала головой. Он, разумеется, не скажет. Эту загадку мне предстоит решить самостоятельно. Пусть так.
– Есть и другой способ. – Арктур протянул руку. – Вы позволите?
Заинтригованная, я стиснула его ладонь. Свободной рукой он дотронулся до моей щеки, большой палец легонько касался виска.
– По канону это произносится на глоссе. Но сперва переведу.
Когда наши лбы соприкоснулись, у меня перехватило дыхание. Я различала каждую его черточку: контур губ – отчетливый, словно вырезанный кончиком ножа. Помутнение глаз.
– Эфир свидетель, впредь я не утаю ничего из предназначенного тебе. – (Я сомкнула веки.) – Никогда не обману, не предам тебя ни словом, ни мыслью, ни делом. Никогда по доброй воле не оставлю тебя на растерзание врагам, не покину в беде.
Пуповина завибрировала. Жар моего дыхания согревал нас обоих.
– Да будут тело и фантом связаны принесенным обетом. – Рефаит порывисто прижал мою руку к груди. – Seo í mo mhóid shollúinte[61].
Мои брови взметнулись вверх. Когда Арктур начал повторять то же самое на глоссе, окружавшие нас фантомы затрепетали. По окрестностям прокатилась легкая, едва различимая волна, и поток между нами – эфир или нечто совсем запредельное – запечатлел и скрепил клятву, принесенную на наших родных языках.
Какое-то время мы сидели не шелохнувшись. Только потом я осмелилась медленно перевести дух.
– Ты быстро учишься.
Рефаит отнял руку от моего лица:
– Оценила? Как тебе мое произношение?
