Высоко в воздухе надо мной вращается объект. Я слежу за ним. Я не упущу его. Ни за что. Я слежу за ним так же пристально, как ястреб следит за мышью. И тут в самый неподходящий момент облако сдвигается, являя ослепительное солнце. Яркий свет бьет в меня так сильно, что у меня перед глазами все белеет. Это длится самое большее долю секунды, но этого достаточно, чтобы я потеряла цель. Черт возьми!
В груди поднимается паника, но у меня нет на это времени. Нужно сосредоточиться! Найти его! Мой взгляд мечется влево, затем вправо. Ищу… ищу. А потом – БАЦ! Вот он. Несется ко мне, как комета. Ракурс не идеален. Его следовало подбросить выше. Скорость его движения создаст проблемы, это точно. В последнюю секунду я вытягиваю руки, мои мизинцы соприкасаются, образуя чашечку.
Каким-то образом я все рассчитала безупречно. Сдвигаю руки по траектории полета яйца. Мне известно, что это замедлит его относительную скорость в точке соприкосновения. Я сосредотачиваюсь на том, чтобы поймать его сбоку. Так я собираюсь его удержать.
Яйцо с глухим стуком ударяется о мои ладони, но я не слышу треска. Я жду… но ничего, никакого липкого налета на моей коже. Я опускаю взгляд на свои руки. Вот оно – невредимое, совершенно невредимое.
Я поднимаю яйцо вверх так, чтобы все видели. Радостные возгласы и аплодисменты оглашают окрестности. Папа примерно в двадцати пяти футах от меня принимается скакать, как будто «Ред Сокс» только что выиграли Мировую серию. Десятилетний малыш рядом со мной выглядит так, словно вот-вот расплачется, бедняжка. Желтая жижа стекает по его рукам.
Я подхожу к нему, дотрагиваюсь до его плеча.
– Хорошая игра. Может быть, в следующем году повезет больше.
После этого я вприпрыжку несусь к своему отцу. Мы обнимаемся так, словно это наше последнее объятие в жизни. Он сияет и, возможно, находится на грани того, чтобы заплакать? Ладно, это преувеличение, но он очень счастлив, в этом нет никаких сомнений. Несмотря на то, что мы выиграли, в этом году никаких трофеев не будет. Больше никогда не будет трофеев. Это было уделом Кена, но Кена тоже больше никогда не будет.
– Молодец, Летти, – говорит папа. – Я знал, что ты сможешь это сделать!
– Один раз бросивший яйцо всегда бросает яйцо, – отвечаю я, подмигивая. – И можешь поблагодарить уроки физики на первом курсе за эту победу. Я точно знала, как подстроиться под скорость. В следующий раз подбрось его повыше, пожалуйста.
– В UMass тебе хорошо преподают, – соглашается папа.
Я улыбаюсь. Верно. UMass, а не USC. Думаю, что мне действительно просто нужен был выбор. Диплом, полученный в этих вузах, по сути, одно и то же, по крайней мере, так однажды сказал мне один мудрый отец. Папа пообещал помочь оплатить учебу в аспирантуре из тех денег, что мы сэкономим. И мне не обязательно быть RA, так что мои «крысиные» будни закончились.
Дилан подбегает рысцой, его кожа блестит от жидкого желтка.
– Отличная работа, Летти, – хвалит меня он.
– Ты и сам не так уж плох, – улыбаюсь я. – Но вам с Логаном предстоит пройти долгий путь, если вы хотите свергнуть великую меня.
Он отвешивает мне легкий поклон:
– Думаю, это может стать хорошим материалом для короткого рассказа.
Я киваю:
– Прочитала твой последний – он потрясающий. Я и понятия не имела, что в тебе скрывается такой талант.
– Я тоже. И спасибо за комплимент. Я действительно решил специализироваться на английском языке. В Бакнелле[44] есть отличное отделение.
– Кто мог подумать, к чему приведет один урок творческого письма? – замечаю я.
– Я могу преподавать в средней школе, быть наставником, тренировать лакросс и рестлинг, донести до всех мысль о том, что победы и поражения – это не самое важное.
– О, это поражение имело бы значение. – Я гордо поднимаю свое неразбитое яйцо.
– Да-да, – бормочет Дилан. Он мрачнеет. – Немного странное ощущение, правда?
Я оглядываюсь по сторонам. Грили. Воздушные шары. Дети. Музыка. Напитки. Еда. Игры на лужайке. Вечеринка квартала на Олтон-роуд. Такая же, как и всегда. Но все же другая. Она никогда не будет прежней. В этом году все кажутся гораздо более задумчивыми. Вокруг много радости и легкомыслия, но за всем этим скрываются довольно мрачные, болезненные воспоминания. У всех, независимо от возраста. Я вижу, как они время от времени всплывают во взглядах, в некоторой отстраненности в глазах, будто накатывают с новой силой.
В некотором смысле, полагаю, соседство никогда не было таким близким, словно нам нужна была трагедия, чтобы стать самими собой
– Да, действительно, странное ощущение, – соглашаюсь я. – Все более сдержанно, это точно.
Дилан кивает в сторону тети Эмили. Она болтает и смеется с моей мамой и нашей бабушкой.
– Может быть, мама права и вечеринка – это исцеление, – произносит он.
– Может быть, – киваю я.
Должна признать, я по большей части исцелилась, хотя все еще испытываю некоторое чувство вины и, возможно, небольшой посттравматический стресс. Я не утратила своей убежденности, что необходимо заботиться о планете, но я поняла, что не менее важно заботиться о людях.
