Вот только не учел классик, что действует эта химия на каждого человека по-разному. И если у Сучка, как бы не впервые осознавшего, чего он сам себя лишил, ударившись в кобеляж, любовная химия заработала вовсю, то у Алёны — увы. Да и с чего? Кобелей она не видала, что ли? Да во всех видах. Одним больше — одним меньше. Надоели хуже горькой редьки, уже и поленом отбиваться приходится. Не девчонка сопливая, чай, распущенным хвостом не возьмешь. Не того она в мужах искала: надежности, хозяйственности, разума, рассудительности, словом, той пресловутой каменной стены, за которую и спрятаться не грех. А в петухе безмозглом, что в драку лезет да хвост распускает, какая надежность? То-то и оно…
Так что зря Кондрат перья свои помятые распускал и корнем хвастался — подобрала его Алёна не от того, что к витязю великому страстью воспылала, глядя на храбрость его былинную да плешь лучезарную, а чтобы не убили дурака ненароком. Убьют — Корней за своего работника спросит. Мол, совсем сдурела, баба — из-за тебя уже оружно дерутся и покойники случаются? Задницу-то прижми! И все — была честная вдова, а стала потаскуха. Оно Алёне надо?
Правильно, не надо. Вот и сбивала она плотницкому старшине кобелиный настрой задушевным разговором. И вынесла из того разговора только одно — не совсем козёл мужик, оказывается. Кой-какой интерес появился, только когда удалось Сучка к делу приставить — вот тут оказалось, что у мелкого забияки руки откуда надо растут, да и голова вроде бы варит. А уж симпатия какая-никакая возникла, только когда вместе от кумушек отбились. И ключевое слово тут "вместе".
Чувствуете разницу? А Кондратий не чувствовал. Вовсе. Так уж получилось, но мужчины и женщины смотрят на одни и те же вещи по-разному. Вот и трактовал он все сомнения в пользу обвиняемого, то есть себя, любимого. Не может мужик в себе сомневаться. Природой не положено, ибо незачем сомневающемуся размножаться. Оттого и разговор задушевный, и то, что по хозяйству пристроили, и то, что кумушек разогнали, и что за стол посадили, и что рубахой одарили, и даже то, что за порог выставили, — все добрым предзнаменованием счел.
И еще — черт знает, как это у женщин получается, но они, даже желая вовсе противоположного, все равно умудряются подцепить мужика на крючок…
Так что через три дня и четыре ночи после расставания, в самый правильный для роста кристаллов срок, в сумерках кто-то рванул дверь Алёниной избы.
— Не договорили мы с тобой, хозяйка! — решительно сказал Кондратий и переступил порог.
Кристаллы, понимаешь! Химия…
Лошадиные копыта мягко стучали по пыльной дороге — лето в этом году выдалось сухим и тёплым. Кондратий Сучок лежал в телеге, жевал травинку и смотрел на макушки берёз, что медленно проплывали мимо. Солнце припекало, летела по ветру паутина, по небу плыли облака, мерно поскрипывали колёса — лежи себе да думай…
Вот и думал старшина: сначала о работе — тын в Ратном сгнил к растакой-то матери, да и расширить его велено, а людей и материалов хоть самому рожай — нет. Потом о зазнобе своей, Алёне — вот эту думу приятно было думать, ох, приятно! — а с Алёны мысли перескочили на её соседа, друга сердечного — Серафима.
Размякший в телеге от дорожной скуки и нечастого досуга, Сучок перевернулся на другой бок, сунул в рот новую травинку и снова провалился то ли в дрёму, то ли в воспоминания.
