Сотник полностью

Так что трое у меня тут, кому я по гроб жизни обязан: Лису — за то, что меня понял и себя найти помог, цель и дело показал, Алёне — ну, тут всё понятно, да Серафиму — за то, что жизнь мне спас и другом стал. Ну, и артельные, само собой! Другой семьи у меня нету.

…И всё ж счастливый ты человек, Кондрат! Повезло тебе, даже тут повезло, выходит. Думал, что в кабалу попал, а оказалось — в учёбу! Ведь не один Лис тебя учит, а раз учат, стало быть, нужен ты им. Вот так-то!"

— Сучок, кончай ночевать! Ратное показалось! — голос Нила, Сучковой правой руки, вырвал плотницкого старшину из размышлений.

— Да не спал я, Шкрябка, — думал. — Старшина сел в телеге.

— О чём думал-то? — мастер обернулся через плечо.

— О том, что повезло мне.

— С чем повезло-то? — прищурился Шкрябка. — Выкладывай, давай!

— Не с чем, а с кем, — Сучок сплюнул травинку, — с вами, рукоблудами, да с Лисом. Что бы я без вас делал?

— Эх, Кондрат, что ж ты за человек такой уродился? — Нил бросил вожжи и усмехнулся. — Не поймёшь, то ли похвалил, то ли облаял! А с Лисом и правда повезло. Всем!

— Похвалил, Шкрябка, похвалил! — Сучок виновато кивнул головой. — Куда я без вас!

Нил тронул лошадь вожжами, под колёсами телеги загромыхали мостки. Плотницкий старшина сел и впился намётанным глазом зодчего в ратнинский тын.

— Эх-ма, Шкрябка, нам что, разорваться? — мастер кивнул головой в сторону изрядно пожившего частокола. — И дома городьбу заканчивать надо, и тут приниматься. А кем, а из чего? Чую я, Шкрябка, хрен староста нам даст, а не брёвна! Я бы нипочём не дал!

— Погодь, Кондрат, — возница чуть заметно ухмыльнулся, — ты понял, что сказал-то?

— А чо?

— А то, Сучок Епифанович, изрёк ты: "Дома городьбу заканчивать надо" — оно и взаправду так!

— Точно! — плотницкий старшина хлопнул себя по бокам. — Стало быть, не я один?

— Все, Кондрат, все! Особливо как про семьи узнали, да как Лис нам первую выручку за доски отдал, — мастер помолчал. — Вот тогда до всех и дошло — пора корни тут пускать… А помнишь, как всё начиналось?

— Да как не помнить…

Сучок вновь ощутил чёрное беспросветное отчаяние, которое гнуло артель на пути из Турова в глубь погорынских болот, и даже передернулся от воспоминаний.

"Да-а, было дело… Пока плыли, думалось — попали. Ворон костей не заносил — иначе и не скажешь! Где Новгород-Северский, где Чернигов да Переяславль, не говоря уж про Киев? Даже Туров — и тот где? Одна задница кругом, а из задницы той тина болотная торчит. И как бы не навеки.

Эка ты заговорил, Кондрат! А на ладье, помнится, всё матом да матом…

Ладно, приехали, кое-как устроились да на работу наладились. И ладно бы работа путная была, так нет — баловство боярское. Это потом поняли, что не баловство…"

— Помнишь, как усадьбу потешную Лису рубили? — Нил будто прочёл мысли своего старшины.

— Как не помнить — тяп-ляп, лишь бы сразу не упало! — Сучок сплюнул.

— Да ладно тебе, — хмыкнул Нил, — напраслину возводишь. Без души работали, это верно, но на совесть! Эх-ма, излаялся я тогда, что хреном груши околачиваем заместо дела, а потом плюнул — баловство-не баловство, а резаны за каждый день идут, так что пусть его.

— А оно и не баловство вышло, — Сучок стариковским жестом огладил бороду.

— Да, не баловство, — слегка приуныл Нил, но потом улыбнулся. — А ведь неплохо выстроили, раз Михайловы жеребцы стоялые её по сю пору не разнесли!

— Дык, не обучены мы по-иному. Совесть да гордость не позволяют ляпать, а ещё помню я, что батька твой сказывал, как во времена оны за худую работу с плотниками рассчитывались.

— Про пенёк?

— Про него, родимого! — артельного старшину передёрнуло. — Как, значится, пенёк расщепляли, клинышек в расщеп загоняли, а потом туда же всё мужское хозяйство мастера-ломастера, а клинышек вон! И сиди-и-и-и, сокол ясный…

— Оно и правильно, — Нил рефлекторно почесал в промежности, — худая работа хуже воровства! Особливо наша.

— Угу! — кивнул Сучок. — Надо кой-кому из молодых бывальщину эту рассказать, чтобы проняло.

— Швырку, что ль? — Шкрябка опять почесался.