— Ему, — хохотнул плотницкий старшина. — Никак за ум не возьмётся, заовинник[48]! Вроде к тонкой работе у него способность есть. Только дурь из него повыбить да наставника бы хорошего. Но вот те, Шкрябка, крест — ещё чего учудит, сам племяша своего на пенёк и пристрою! Пущай сидит!
— Сизым кречетом! — заржал Нил. — Помнишь, как он с вьюшками-то? Чуть всю поварню не спалил, когда девку свою очередную тама урабатывал.
— Помню! — хрюкнул Сучок. — Тоже ведь думали — баловство! Ну кто так строит-то? Я ужом изворачивался, чтобы от них отбрыкаться!
— Да уж, Плава сказывала, какую рожу ты перед Лисовинихой состроил — чисто блин, мёдом намазанный.
Нил скорчил умильно-благостную морду и запищал тоненько:
— Ну, так и решай, матушка-боярыня: не велишь мне на кухне в дымоходе эти дырки вертеть, так оно мне и не надо! А велишь… что ж, ваша печь, мы-то себе и на костерке на артель чего-нито сварим, мы люди привычные… А то вон Плава нас чуть помоями не окатила, за наше старание-то…
— А ты где был? — Сучок в свою очередь скорчил зверскую рожу. — Вместе решили, что нам эти вьюшки, как зайцу подковы!
— А я что, дурной, под помело да помои подставляться? — Шкрябка подмигнул своему старшине. — У нас на такие дела Кондратий Епифаныч по прозванию Сучок имеется, чай, старшина артельный — ему по чину положено!
— Ох и сволочь ты, Шкрябка!
— Сволочь, но хитрая! Сам ведь баял, что годный зодчий — это хитрый лентяй, — Нил опять подмигнул.
— Будя ржать! И правда без души работали! Даже когда Лис нас в оборот взял, не поверили. Я сам и не поверил!
— Эт верно, — Нил за разговором не заметил, что запряжённая в их телегу коняга давно встала на месте и принялась объедать траву то с одной, то с другой стороны дороги. — Помнишь, как девичий терем ладили? Знали, что самим там жить, а всё одно! Нынче здесь — завтра там, тут закончим — куда ещё пошлют… Вроде и ладно делали, а жили, как свиньи в берлоге!
— Гыы, гляжу, Шкрябка, запало тебе, как нас тогда Лёха облаял!
— А то! Он лаяться мастер. Как завернёт — закачаешься! Вот я и того, пользую помаленьку.
— Да, где только набрался, едрит его долотом?
— Уж где набрался, там и набрался…
— Слушай, Шкрябка, а ты когда впервой поверил, что выкупимся? Нутром поверил, не башкой?
— Эхе-хе, не знаю, как и сказать, Кондрат. Наверное, когда первую доску с лесопилки пощупал. До того всё не верилось…
— Ох, врёшь! — Сучок подкрутил ус. — А то я не помню, как ты топором играл, когда лесопилку ладили!
— Ладно, а сам-то! Колёса свои облаживал — аж целовался с ними! Думал, крайнему колесу присунешь сейчас, Сссучок! — Развеселившийся Нил сбил со своего старшины шапку.
— Ах ты, хрен гонобобельный! — Сучок схватил друга за шкирку и ткнул носом в сено, устилавшее телегу.
Привлеченная вознёй лошадь подняла голову и обернулась. Ездоки, будто ребятишки, кувыркались в сене, наплевав на то, что до ратнинских ворот оставалось сотни полторы шагов. "Идиоты", — фыркнула лошадь, а может, подумала. Или не подумала. Во всяком случае, коняга презрительно посмотрела на дурачившихся людей и, потеряв к ним интерес, схватила крепкими жёлтыми зубами пучок сочной травы.
— Вы чего там творите, дуроломы?! — донеслось с тына. — Аль свербит где?
Плотники вскинулись, беззлобно послали вопрошающего, оторвали лошадь от увлекательного процесса поглощения пищи и направили её в сторону ворот.
"Сволочь! Кто тебя за язык тянул?!" — ясно читалось в лошадином взгляде, устремлённом в сторону не в меру бдительного караульного.
— Тьфу, Кондрат, не по делу мы с тобой резвиться начали! — Нил зябко передёрнул плечами. — Это сейчас попёрло нам, а завтра? Сам знаешь, как удача поперёк становиться умеет. Вот закупные грамоты свои назад получим, тогда и поскачем!
— Верно, Шкрябка, — Сучок построжел лицом и дёрнул рукой в защитном жесте. — Тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить!
До подворья ратнинского старосты добрались без приключений. Пока ехали по селу, плотницкий старшина старательно приводил себя в нужное состояние и Нила не забывал накручивать: не время им сейчас благостью душу баловать — предстояло делить лес с дальних ратнинских росчистей, а такое дело, как делёжка строительного материала, с Адама и Евы без ругани не обходилось.
Несмотря на все свои благонамеренные и совершенно правильные размышления по дороге, Сучок начал разговор со старостой Аристархом, как привык, — с наезда. Нет, вежество, разумеется, соблюл: на иконы перекрестился, хозяину поклонился, о здоровье спросил, чару квасу с дороги принял, но как до дела дошло…
— Слушать ничего не хочу, Аристарх Семёныч, ты мне зубы не заговаривай! — Плотницкий старшина аж подпрыгивал на лавке. — Крепость наша — она крепость и есть! Во всякой земле крепость всему голова, а тын твой подождёт! Он, конечно, подгнил, да пока не валится!
