— А как же! Лис, как я у терема по коньку прошёл,[53] меня к себе зазвал и сказал, что у деда вырвал, как обещал, чтобы нам за эти дни не по пяти, а по семи резан Никифору шло. Дед его от себя добавит сверху. А разговор, что он деда уломает, случился сразу после того, как лесопилку запустили.
— Да ну?!
— Хрен гну! Пошёл я тогда к Лису и говорю, мол, видишь, дело получилось, и тебе прибыток пойдёт, и нам, только люди не железные так работать — из последних кишок надрываются. Дай хоть сколько холопов на крепостное строение и с платой уважь, а то из-под палки такую работу не своротить! Ну неделю, ну месяц, а потом на всё плюнут и вообще работать перестанут, и там их хоть бей, хоть до смерти убей — не сдвинешь. Надо, говорю, чтобы свой интерес видели, зачем хрип рвут.
— А он чего?
— А он покивал, вроде как соглашается, и буркалами своими на меня вылупился. Сам знаешь, иной раз они у него прям стариковские — аж оторопь берет…
— А ты чего?
— А я, как за язык кто дёрнул, и говорю ему: "Я не просто так с тебя плату тяну! Коли знать хочешь, за дело не меньше твоего болею. Мы в Новгороде-Северском лучшей артелью были, и нам худо работать не с руки, а как начнут лодырствовать, неважно по какой причине, считай — всё! Ой как тяжело людей поправить, когда они перегорят — а нам выкупиться надо! Сам говорил, наплюй на всё, что к главному делу — артель от кабалы избавить — мешает, вот я и наплевал — перед тобой кланяюсь и прибавки прошу. Не для себя — для людей! Окупится твоё серебро — время, оно дороже стоит! А чтоб тебя сомнение не грызло, я тебе совет дам: вели Илье на работе работных коней каждый день менять. Коняга на стройке так упашется, как на пахоте никогда не бывает. Так не сделаем — попалим коней. Да и побольше их надо, оно так всегда: когда людей мало — лошадям двойная работа! Знаю, что тягла всегда не хватает, но я уже придумал как выкрутиться, ты только Илье скажи, чтобы слушать меня стал, а дальше я сам разберусь!"
— Убедил, значит?
— Убедил! Он опять покивал и говорит: "Ладно, старшина, Илье я скажу. И с воеводой Корнеем поговорю, чтобы вам две резаны сверху в день положил. Только это не сразу, время нужно — больше гривны в месяц сверху на дереве не растёт. Но сделаю".
— А чего ж ты молчал-то? Только подгонял да дрался?
— Не хотел обнадёживать раньше времени, вдруг да не вышло бы!
— Это верно, — Нил некоторое время помолчал, а потом завозился на сене. — Слышь, Сучок, а нужник тут где? Я и не рассмотрел, когда заезжали.
— Как выйдешь, так за пристройку зайди и к забору, там увидишь, — просветил плотницкий старшина.
— Ага, — Шкрябка выбрался из сена и выскочил на двор.
Кондратий растянулся на лежанке в ожидании товарища. Вроде бы и обо всём поговорили, но вот хотелось ещё немного просто поболтать со старым другом. Ни о чём. Или просто помолчать — когда ещё случай и настроение подходящее выдастся?
— Здорово, сосед! — вдруг раздался со двора приветственный рык Бурея. — Ты чего глаз не кажешь?
Сучок принялся выбираться наружу. События во дворе меж тем приняли неожиданный оборот. Сначала от нужника раздались изумленные матюги Нила, которые перекрыл возмущённый рёв уже обозного старшины:
— Ты кто, орясина?! Какого рожна здесь делаешь?!
— Мать! В гостях я тут! — голос Нила прозвучал как-то визгливо и неуверенно. — Тебе какое дело?! На сеновале я тут!
— Хрр, какое мне дело?! — судя по звукам, Бурей перелезал через забор. — Ты, выпердыш, знаешь, чья это баба?! Сеновал ему! Да я тебя самого сейчас на сеновале!..
Сучок галопом рванул за угол. Бурей уже перелез на Алёнино подворье и, расставив руки, приближался к побледневшему, но готовому к защите Нилу. К чести плотника надо сказать, что зрелище приготовившегося к драке ратнинского обозного старшины, особенно освещённого слабым и неверным светом стареющего месяца, могло поразить до недержания кого угодно.
— Здорово, Серафим! — заорал плотницкий старшина, едва только обогнул угол. — Ты чего друга моего забижаешь?!
— Хрр, здорово, Кондрат! — жуткая рожа Бурея расплылась в том, что заменяло ему улыбку. — А я думал, что тут хрен какой-то к бабе твоей припёрся. Не, спервоначалу подумал, что это ты, темно ж! А потом глянул — не-а. А он ещё и лается. Ну, я, это, разобраться решил!
Извиниться перед Нилом Бурей даже не подумал и, поворотившись к плотнику задом, двинулся навстречу Сучку.
— Не, Серафим, это друг мой старинный — Шкрябка! Поболе пятнадцати годов знаемся! — осклабился мастер.
— А, тады другое дело! — обозный старшина косолапо развернулся к Сучкову товарищу и возгласил: — Ну, извиняй тогда, обознался! Тебя как звать?
— Шкрябкой. — Плотника ощутимо потряхивало отпускающее боевое напряжение.
