Социальный либерализм полностью

Еще А. де Токвиль заметил, что «именно ассоциации должны занять место тех могущественных вельмож, которые исчезли… с созданием равных условий существования» [Токвиль, 1994, с. 380]. Однако замещение не происходило ни автоматически, ни мгновенно, и при слабости ассоциаций место наследственной аристократии занимали иные обладатели привилегий. Соответственно, социальная политика повсюду возникала как «аристократическая», лишь постепенно и отчасти трансформируясь в «демократическую» там, где складывалось зрелое гражданское общество. Его формирование ведет не только к более адекватной артикуляции групповых интересов. Суть перемен – в изживании попечительства, как оно определено в [Даль, 2003, с. 79–98]. В контексте социальной политики изживание предполагает, что гражданин перестает быть преимущественно объектом заботы, воспитания и т. п., пусть и наделенным инструментами воздействия на элиту (как подросток способен воздействовать на взрослых пожеланиями или угрозой бунта). Возникает своего рода синергия политики и самоорганизации граждан, актуализируется взаимосвязь между социальными правами и ответственностью их обладателей, а политика все более нацеливается на развитие личности. Эти черты социальной политики отчетливо просматриваются в ряде стран, хотя их становление не свободно от противоречий и, по-видимому, нигде не завершено [Social… 2013]. Можно предположить, что для его успеха требуется синхронное и сбалансированное усиление внутригрупповой и межгрупповой солидарности поскольку на первой базируется самоорганизация групп, а вторая предотвращает чрезмерную конфликтность[179].

Если гражданское общество слабо, объективно предопределен «аристократический» характер социальной политики, который, однако, предстает в разных обличьях в зависимости от состава и доминирующих мотивов элиты. С некоторой долей условности можно разграничить «охранительный», «филантропический» и «воспитательный» компоненты этих мотивов. Первый коренится в чувстве самосохранения элиты, второй – в сочувствии опекаемым, религиозном долге и т. п., третий – в стремлении привести общество в соответствие с некими идеалами. Для легитимации преимущественно «охранительной» социальной политики требуется, чтобы существующий порядок вещей, состав элиты и ее прерогативы воспринимались как освященные религией или традицией, адекватные национальному характеру, отвечающие высшим интересам общества, и т. п. Легитимация «воспитательной» политики в глазах «воспитуемых» предполагает, во-первых, принятие ими предложенной элитой трактовки идеала и, во-вторых, готовность меняться, критически относясь к своим привычкам и запросам.

Если с этих позиций взглянуть на социальную политику современной России, станет ясно, что требования, предъявляемые к ней различными частями общества, несовместимы ни между собой, ни с условиями ее формирования. Отсюда труднопреодолимая непоследовательность политики и дефицит ее легитимности, что в свою очередь порождает спрос на своего рода компенсации в сфере нормативных построений.

Постсоветская социальная политика в огромной степени сводится к усилиям выполнять обязательства, в значительной мере унаследованные от советского государства. Они были законодательно подтверждены и дополнены в 1990-е гг., когда противоборствовавшие фракции элиты искали поддержки граждан с помощью эскалации обещаний. Логика, в которой были выстроены обязательства, более или менее органичная для «берега, от которого уплыли», не могла не утрачивать адекватности в ходе «плавания». Вместе с тем для нее не находится полноценной замены, пока не приблизились к «другому берегу». Отсюда типичное для 1990-х гг. сочетание растущих гарантий с их вызывающим невыполнением, как и проявившееся позднее стремление соблюдать ряд гарантий скорее формально, не слишком заботясь о достижении конечных целей, ради которых они вводились.

Специфику советской социальной политики во многом определяли две черты. Первая – беспрецедентная значимость «воспитательного» начала. Дело не только в ощутимом, хотя и не одинаковом по интенсивности и формам, непосредственном присутствии этого компонента на всех этапах советского периода. Идея «воспитания нового человека» подразумевала миссию «авангарда общества» как способного распознавать «подлинные интересы» и «рациональные потребности», в силу чего «охранительная» политика как бы поглощалась «воспитательной». По мере того, как элита утрачивала способность убедительно претендовать на роль «воспитателя», советский вариант социальной политики подвергался эрозии. Относительно возрастала роль «филантропического» компонента (налицо свидетельства искреннего стремления последних советских лидеров улучшить положение масс), но не сложилась целостная альтернатива прежним подходам.