Итак, несовершенство институтов формирования политики, особенно социальной, не может быть компенсировано одними лишь переменами в составе элиты. Сказанное не является апологией ее нынешнего состояния. Однако, коль скоро речь идет не только о подвижках в рамках «аристократического» типа, но и о переходе к «демократическому» типу, проблема не сводится к персональным недостаткам тех или иных лиц и даже к тому, как проводятся выборы и конкурсы на замещение должностей. Изменения в формальных институтах формирования политики способны приносить лишь ограниченные результаты, пока слаба самоорганизация неэлитных групп. «Демократическая» социальная политика без нее в принципе невозможна, а самая свободная и честная политическая конкуренция способна вырождаться в соревнование демагогов, обещающих всем все. В этом случае социальная политика тяготеет не к «демократическому» типу, а к популистской разновидности «аристократического» типа с абсолютным преобладанием «охранительного» компонента.
Переход к «демократическому» типу совершается в меру усиления гражданского общества. Важно различать, с одной стороны, резервы, существующие на каждом конкретном этапе его становления, а с другой – отличия в последовательности и эффективности социальной политики между обществами с существенно разным состоянием самоорганизации.
Социальный либерализм здесь и сейчасЭмпирические исследования российского гражданского общества убедительно свидетельствуют, с одной стороны, о том, что оно плодотворно развивается несмотря на обстоятельства, далеко не во всем благоприятствующие его становлению, а с другой – об, условно говоря, ювенальном его состоянии[180]. В такой ситуации, с одной стороны, уже ощутим запрос на «демократическую» политику, а с другой – он не вполне конкретен и не подкреплен достаточными предпосылками реализации.
Психология взрослеющего общества, вероятно, в чем-то схожа с психологией подростка. Среди неотъемлемых черт последней «обратимое маневрирование между реальностью и возможностью» и склонность к радикальным, максималистским трактовкам обеих [Болотова, Молчанова, 2012, с. 282–283]. Вероятно, отсюда популярность концепций, не слишком укоренных в практике и чуждых умеренности и аккуратности. Применительно к социальной политике довольно типичны полярные построения: либертарианские, утверждающие неограниченный суверенитет индивида, и так называемые государственнические, тяготеющие к подчинению интересов личности интересам выживания и экспансии общества. Границы общества задаются для государственников границами государства, а интересы в последовательном варианте персонифицируются автократом [Урнов, 2013, с. 40]. Для обеих позиций (как, впрочем, для всякого радикализма) характерна претензия на абсолютную вне-историческую истину и вера в то, что разрыв между реальностью и идеалом быстро устраним при наличии политической воли. Подобные взгляды плохо сочетается со вниманием к переходным процессам и групповым интересам. Для последовательных «государственников» группы интересны преимущественно в качестве сословий, каждое из которых призвано по-своему служить государству. Для последовательных либертарианцев партикулярное сообщество – либо сугубо добровольное объединение индивидов, либо потенциальный ограничитель их суверенитета.
Казалось бы, предпочтения суверенной личности заведомо не нуждаются в обосновании. Но, судя по работам либертарианцев, для политических предпочтений делается исключение. Типичны эмоциональные попытки убеждать аудиторию в превосходстве либертарианства перед другими мировоззренческими позициями. Широкой публике адресуется прежде всего экономическая аргументация. О ее небесспорности в рамках дискуссии говорилось в статье [Балацкий, 2014]. Впрочем, последовательные либертарианцы удивились бы присутствующему в ней тезису о «жесткой либертарианской модели экономики» США (ср., например, [Рэнд, 2003]). У Е. Балацкого речь идет не о либертарианском идеале, а лишь о слабом намеке на него, просматривающемся в американских реалиях. Идеал, естественно, более полно выражает то, что свойственно либертарианству, а потому более уязвим для критики. Говоря коротко, либертарианцы убедительны в анализе конкретных примеров гиперрегулирования и чрезмерного налогообложения, но ни теория, ни эмпирические данные не подтверждают, что наилучшее с точки зрения экономического роста государство – это «ночной сторож». Кроме того, сомнительна сама пригодность экономических рассуждений для обоснования мировоззренческого выбора.
