• неконтролируемые масштабы заимствования иностранных политико-правовых форм, противоречащие отечественному социальному контексту.
Действие этих факторов многократно обострено политическими, юридическими и моральными проблемами распада союзного государства и пороками самого механизма правового реформаторства, стиля и методов обновления отечественной государственно-правовой системы.
Современные правовые реформы в принципе можно рассматривать как своеобразный ответ на сущность и характер предшествующего развития отечественного права. Поэтому, чтобы понять направленность изменений, наметившихся в конце 1980-х гг. в правовой системе СССР, а затем России, следует разобраться в тенденциях развития советского права в послевоенный период.
Советская правовая система уже в силу того, что она «отвечала» за регулирование отношений в стране, занимающей колоссальные пространства с многообразным этническим составом, не могла не иметь качественного своеобразия. Вся сложность вопроса, однако, в том, что именно придавало это своеобразие праву в решающей степени: политический курс, принятый властью, либо собственные закономерности? От ответа на этот вопрос зависела, по сути дела, стратегия государственно-правовых реформ. На рубеже 1990-х гг. у руководства страны сложилось практически однозначное и довольно единодушное видение государства и права как явлений чисто политических, не имевших внутренних культурных источников развития, а посему нуждавшихся в «демонтаже», «сломе», «преодолении».
Повинуясь мощной инерции сложившихся традиций революционаризма, практика реформаторства во многом пошла по пути дискредитации того, что было, критики прошлого, фактически лишенной конструктивного начала.
Подмена реформы законодательства его хаотическим разрушением привела к угрожающим разрывам в социально-экономических, политических и международных аспектах отечественного права. Ситуация вышла за пределы возможности ее прогнозирования и контроля: парламент отказался даже от официального плана законодательных работ на длительный период. Правовая реформа после столь энергичного начала все более вела к тому, что новые законы, не успев толком соприкоснуться с жизнью, превращались в правовые памятники.
Встречный шквал преступности потребовал лихорадочных административных мер по срочной «подпорке» разрушающегося судебно-прокурорско-милицейского здания[93].
Столь печальный итог закономерен. В очередной раз политики и традиционно ищущие их расположения юристы игнорировали специфику правовой сферы. Законодательство в силу самой своей природы – чрезвычайно консервативная вещь, требующая крайне осторожного и продуманного обращения. Оно абсолютно не терпит абстрактного радикализма. Даже знаменитые акты американской и французской революций при всей их революционности имели уже достаточно сформированную социально-экономическую, теоретическую и психологическую почву. Практически все юридические документы, внесшие выдающийся вклад в правовой прогресс своих стран и во многом мира, – от французского революционного законодательства и кодекса Наполеона до Свода законов Российской империи – в большей или меньшей степени основывались на принципе рецепции и совершенствования имеющейся нормативной системы, будь то классическая римская либо традиционная национальная система. Это важнейшая предпосылка качества правовой формы, которая, как известно, очень тесно «сидит» на духовной культуре, общественном сознании и социальной практике людей. Применительно к правовым отношениям само понятие реформы имеет значительную специфику. Прогресс этой сферы, скорее всего, связан не столько с отказом от заслуживающего критики законодательства и форсированным производством новых «лучших» актов, сколько с упорядочением и систематизацией имеющегося нормативного материала и отменой в нем неоправданных ограничений социальной деятельности людей. Именно мировой опыт способен обеспечить подлинную новизну и революционные перемены в правовом сознании на основе сохранности культурного слоя права – ценнейшей, невозможной ни для какого импорта основы юридического прогресса. Именно такой преемственности – главного условия движения к правовому государству – обеспечить в России во многом не удалось.
В результате отечественная правовая система в ходе реформирования потеряла начала саморегулируемости и сейчас в значительной степени живет за счет непосредственного «административного» управления законодателем и в еще большей мере исполнительными структурами. Правовая жизнь утрачивает концептуальный стержень, придающий строгий смысл источникам права, тем или иным органам, практике. Все перемешалось: ведомства борются за влияние, сообразуясь с политической обстановкой, но отнюдь не с правом; граждане действуют на свой страх и риск.
Между тем Россия достигла такого уровня развития, когда настала пора предложить подлинную альтернативу радикализму как методу модернизации, уже принесшему ей столько вреда.
