Словно дикий конь, мчался наобум, пока не наткнулся на колючую стену терна. В лоб, в щеки, в нос впились жалящие иголки.
И в этот миг Яков как бы очнулся: «Боже праведный, что же я натворил, идиот?» Схватился за голову, упал перед Настасьей и по-мужски страшно зарыдал. Затем подхватил ее, полуживую, на руки, принес к колодцу. Умыл, напоил свежей водой и до утра стоял перед ней на коленях, вымаливая прощение…
Отупевшая Настасья молчала. Она не плакала, не роптала на судьбу, как это бывало раньше, не насылала «на голову дурисвета сто чертей». Своим упорным молчанием казнила Якова. За ночь он осунулся, почернел.
— Ты Марьянке прости ее грехи молодости, а я твои, старый дурак, — промолвила наконец.
— Спасибо, Настенька, за великодушие, — прошелестел губами.
Никому ничего не говоря, Яков побрел к Галайке, которая вчера похоронила младенца.
— Варвара, дай молока… Того, что в груди. Марьянка принесла из Карловки внука, а груди пустые. Изнервничалась…
— Пожалуйста. Сколько угодно! — просияла женщина.
— Выкорми моего внука, Варя. Век молиться за тебя буду! — низко поклонился ей в пояс.
Марьяна не узнавала отца. Будто переродился: трижды на день приводил Галайку, боясь, чтобы не отощал его внук-первенец.
— Марьянка, пусть Володя у меня поживет. Я и поздно вечером побаловала бы его грудью… Не набегаюсь к тебе, — как-то заикнулась Галайка.
— Тетя Варя, разве я могу вам отказать? На дитя вы имеете такое же право, как и я.
— Благодарю, Марьянушка. Твоим счастьем и я счастлива. У меня уже детей не будет… Пятерых родила, и все младенцами поумерли. Ангелами в небе летают…
Так и носили по очереди одна к другой мальчонку, пока не засмотрелся на Марьянку Вовченко.
Вольнолюбивый степняк давно уже присматривал себе невесту. На сто верст обшарил округу, но ни одна девушка не задела за живое.
И на тебе — на ярмарке встретил… Полдня ходил за Марьяной и тайком измерял ее взглядом с ног до головы, а потом отважился подойти.
— Чья ты? — жаром дохнул в лицо.
Марьяна испуганно отскочила в сторону, сверкнула на него возмущенными глазами и, овладев собой, весело засмеялась:
— Сама своя! — и побежала, стыдливо склонив голову.
— Я и под землей тебя найду! — догнал ее Кирилл и взял за руку.
— Отцепись! — дерзко ответила она и нырнула в ярмарочную толчею.
Вскоре Вовченко прислал сватов к Марьяне.
— Так ты, Кирилл, и с сынишкой меня будешь сватать? — строго спросила она, стоя с ним в сенцах, пока сватьи в хате расшаркивались перед родителями.
— Знаю. Все знаю, Марьянка! Хотя бы и трое было, забрал бы тебя с ними вместе.
— Смотри, Кирилл, трудно быть отчимом…
— Раз ты мне люба, то и сын твой родным станет.
Запивали магарыч. Марьяна цвела от радости, а мать украдкой всплакнула, поглаживая дочкины плечи. Отец нашел удобный случай и прошептал ей на ухо: «Я ведь говорил, что все образуется, уладится, так оно и получилось: свет не без добрых людей».
А Галайка, шальная от счастья, целуя ребенка, молитвенно приговаривала:
— Отдадим твою маму замуж, а ты станешь моим… Отдадим твою маму замуж, а ты станешь моим.
Так и напророчествовала.
Отгремела, отбесилась свадьба. Кирилл закутал Марьянку в овчинный тулуп, усадил в сани на ароматное сено и погнал лошадей в белую ночь.
Степняк, он любил эти бескрайние просторы, где зимой ни единой живой души, только ветры воют, свистят да снег клубится.
Жили Вовченки одни среди степного безлюдья, в Крутояровке было им тесно, тоскливо. А там — приволье, есть где разгуляться, а затянешь песню — катится эхо до самого Черного моря…
— Кирилл, а как же… сынишка-то мой? — склонившись мужу на грудь, пугливо спросила Марьяна.
— Чуток притрешься к свекрови, и заберем, — нежно целовал пылающие уста. — Непременно заберем!
…Вскоре под сердцем у Марьяны встрепенулось дитя. Родилась русоволосая, с синими-синими, как у отца, глазами Лида. А уж потом появился на свет Василек.
Прижитые с Кириллом дети постепенно оттеснили мысли о Володе.
Хоть и думалось о нем, но эти двое были дороже, роднее.
А тут коллективизация черной полосой отчуждения пролегла между отцом и сыном.
— Батя, куда люди, туда и я! — решительно заявил Кирилл.
— Еще неведомо, чем эта заваруха окончится…
— Отец, вы здесь хозяин, но и я не портянка… Вы знаете мой характер: если я сказал, то как завязал! — Кирилл запряг две сытые гнедые лошади, привязал пару волов к возу и поехал обобществлять тягловую силу.
Отец, от злости не помня себя, бросился с вилами на сына. Кирилл увернулся от удара и вырвал из старческих рук, о колено переломал черенок и отшвырнул в сторону.
— Будь же ты проклят! Пусть тебя не минует первая пуля! — На губах отца закипела белая пена.
— Господь с вами! Образумьтесь! Это же ваш единственный сын! — Марьяна подскочила к свекру, вцепилась в него.
— Нету у меня больше сына! — оттолкнул он от себя невестку.
Взлохмаченный, с перекошенным лицом, широко расставив ноги, старик долго стоял посреди двора.
Кирилл вернулся домой лишь под вечер.
