Лускань вскочил на ноги, шарахнулся в сторону. Остановился: а что, если Кочубенко заговорит и… обвинит его, Лусканя, в трусости? Расскажет всем-всем на свете о его гадостном, подлом, отвратительном поведении… Не стоит спасать свидетеля своего омерзительного падения. Друг же, видно, на пути в преисподнюю… А мне предначертано судьбой жить. «Жить! Жить!» Удирал от Захара, удирал от самого себя. Бежал, спотыкался, падал. Растянулся во весь рост. Почувствовал — что-то путается в ногах. Присмотрелся: то был зеленый матерчатый ремешок полевой сумки. Он-то и натолкнул его на грешные мысли: «У Захара была кирзовая сумка. Друг носил в ней документы, неоконченную диссертацию…»
Лускань упал на землю и, как уж, пополз по выжженному полю к тому месту, где был их окоп. Суетился, выискивал сумку, хранившую черновик диссертации, черновик будущего счастья…
Выпачканный, измазанный, жалкий — одни глаза хищно сверкали, — Вениамин рыл, разгребал рыхлую землю пальцами. Стал на карачки и, как крот, углублялся в рассыпчатый, комковатый грунт. Не чувствовал, как подламывались ногти, как из-под них сочилась кровь…
И вот наконец показалась долгожданная петля ремешка… Лускань едва не потерял сознание от счастья. Очумело вытянул, высвободил знакомую сумку из земли, загребуще прижал к груди.
И в эту минуту за его спиной прозвучал голос Феди-санитара:
— Еще кого-то привалило? Давай помогу!
Вениамин быстро поднялся на ноги и отскочил, как одичавший пес от добычи. А когда узнал Федюху, растянул тонкие губы в деланной улыбке:
— Бог миловал, никого не контузило. Это мне почудилось, будто из-под земли доносится стон…
Но низенький, верткий санитар выдернул из-за пояса саперную лопатку, присел на корточки, намереваясь прыгнуть на дно полузаваленного окопа. Солдаты говаривали о нем, что он и из-под земли достанет раненого, сквозь ушко иголки пролезет, а все же доставит покалеченного в медсанбат…
— Да подожди ты… Разошелся! Я сам обследую окоп. Ты лучше беги вон туда, к танку! В лощинку. Там мой друг, Захар, лежит. Весь обугленный.
Не теряя ни минуты, Федор, перепрыгивая канавы, помчался в указанном направлении. В лощине он увидел облепленного грязью человека. Приложил к его груди свое чуткое ухо и несколько минут напряженно прислушивался. Схватил холодную руку, пульс, казалось, едва держался на ниточке. Попробовал взвалить на плечи великана, но не осилил. Побежал за помощью к Вениамину.
— Слышь, помоги. Один не подниму. Его еще можно спасти, ведь пульс прослушивается…
— Посмотри, что у меня с руками, — и вытянул вперед грязные, опухшие, в крови пальцы. Затем устало закрыл глаза, прислонился спиной к влажной, прохладной стене окопа.
— Ну что ж, сам поволоку. Под вечер небось притащу в госпиталь. Вас двое осталось в живых-то, а всех остальных перемешали с землей вражеские танки… Гады!
— Да, не прошли, паразиты! Я сам лично четыре отправил на тот свет своими руками… Четыре танка поджег! Понял? — Лускань тяжело и неуклюже начал выкарабкиваться из окопа.
— Да разве я не верю? Давай перевяжу руки!
— Не подохну, как-нибудь доберусь в медсанбат. Валяй к моему другу, а я уж сам.
«И на этот раз вышел сухим из воды!» — облегченно вздохнул Лускань. Но совесть — штука тонкая, как ни убеждаешь себя, что все в порядке, она найдет время напомнить о себе.
Крепко прижав под мышкой скрипучую сумку, воровато оглядываясь по сторонам, Вениамин с позором покидал поле недавнего боя. И все ему казалось, что за ним следят Федины глаза, полные презрения и негодования. Слышал он за своей спиной и глухой топот солдат, раздавленных танками… Чувствовал, как его догонял черный призрак в облике Захара, догонял и вырывал из рук свою сумку.
Медленно заживали руки — гноились под ногтями. Ночью болели, ныли. Жил изо дня в день смутными тревогами, нехорошими предчувствиями. Стыло сердце в ожидании разоблачения. Не теперь, так в четверг оборвется нить его благополучия, незаслуженного благоденствия. Наступит возмездие… Но для фронтовика дорог каждый прожитый день. Поэтому пусть наказание даст отсрочку на одни сутки, на один час, на одну минуту — утопающий и за соломинку хватается…
И все же муторно было на душе. Сам себя возненавидел. Ночью вскакивал с койки с твердым намерением пойти к кому-то, ну даже вот к той симпатичной медсестре с каштановыми волосами, и рассказать всю правду о себе. Горькую правду… Был порыв написать письмо-саморазоблачение, чтобы приехали и забрали его, негодяя, подлеца, труса…
Но время делало свое дело. Успокаивая себя, пришел к выводу, что о чести, порядочности придется забыть — шлагбаум закрыт, и в мир этих категорий даже с покаянием не пропустят. Так зачем же себя бичевать, казнить? В бою уцелела голова, а теперь идти по своей же доброй воле и признаваться в своей слабости? Нет!
И тут на тебе: в дни разъедавших душу терзаний и сомнений судьба круто повернула на дорогу, ведущую вверх. За тот адский бой он получил даже награду. Ошибочно получил… вместо Захара.
