Черновик диссертации Захара… С нее, будь она трижды проклята, и началось его падение… Позарился на лакомый кусочек… Не подумал, чем все это закончится. Беспечный недоумок, можно было бы и самому накропать, слепить какую ни на есть, но свою научную работу. Живет-здравствует диссертация только в день защиты. А после ложится на запыленные полки, не нужна ни людям, ни автору… И таких тысячи. Многие воруют, явно воруют чужое и защищают как свое, но делают это публично, во всеуслышание… Ему же, сто чертей в печенку, и в голову не пришло раньше так поступить. Шлепнулся лицом в грязь — только брызги полетели в стороны…
Механически листал пожелтевшие страницы. Выбросить на мусорник, порвать, сжечь? Взгляд упал на выцветшие слова, написанные красным карандашом. А-а-а, это Захар упражнялся в сочинительстве. Он еще со школьной скамьи грешил этим. Кисло улыбаясь, принялся читать.
«Честность испокон веков измеряется совестью.
Бессовестных людей на земле нет. У каждого есть своя совесть. У одного она только притупилась от черствости, бездушия, у другого она растоптана эгоизмом, себялюбием, а у третьего — измята, растерзана жадностью к наживе, к славе, красивым женщинам…
Но как бы ни глумились, ни издевались над совестью враги естества человеческого, она неустанно выживает, побеждает. Вот, кажется, жестокосердие изгнало ее из души: пусто, одни сквозняки разгуливают… Но не торопись со скоропалительными выводами: совесть, вседержительница человеческая, незаметно пускает побеги. Совесть — вечно зеленое древо жизни. От собственной совести тебе никуда не уйти…»
«От собственной совести тебе никуда не уйти» — эти слова хлестанули его по сердцу. Рванул страницу. Разодрал ее на мелкие клочки, бросил себе под ноги и начал их топтать.
Вениамин Вениаминович не заметил, как приоткрылась дверь кабинета и заглянула Зойка, всегда совавшая свой вздернутый нос куда надо и куда не надо.
Девушку удивляло, что в последнее время всегда веселый и улыбчивый хозяин вдруг стал хмурым и злым. Что-то неладное творилось с ним. Но спросить не отваживалась, не осмеливалась.
Зоя увидела, как в воздухе носились изорванные лоскутики бумаги, опускались на ковер, а Лускань рвал-потрошил какой-то блокнот… В руках осталась одна коричневая обложка. Швырнул ее в дальний угол комнаты.
Она тихонько прикрыла дверь.
— Может, вам принести кофе? Или приготовить чай с малиновым вареньем? — пропела в щелку тихим голосом.
Лускань поспешно вытер вспотевшее лицо полой халата, ударил ногой в дверь, распахнул ее настежь. Зоя еле успела отскочить.
— Кто здесь подслушивает и подсматривает? — угрожающе уставился он на девушку. — Тебе что, нечем заняться? Ступай к своим кастрюлям и веникам!
— Извините меня, вы захворали… Я же вижу…
— Ни черта ты не видишь!
— Я… мне показалось, Вениамин Вениаминович… — с перепугу лепетала Зойка что-то несуразное.
— Ладно. Успокойся, — потрепал ее по щеке. — Принеси кофе. А впрочем, не надо. Я сам. Иди занимайся своим делом.
На кухне выхватил из холодильника бутылку водки и бутылку шампанского. Схватил поллитровую чашку, налил из той и из другой и выпил все до капли. По-детски вытерся рукавом. Несколько минут постоял с закрытыми глазами, прислушиваясь, как хмель разливался по телу, как оседала щемящая боль в груди.
Вернулся в свой кабинет. Запер дверь. Почувствовал себя одиноким-одиноким. С кем посоветуешься? С кем тяжкое горе разделишь? Кому поплачешься?
Роберта-приемыша, чужую кровь, не посвящал ни в какие свои дела. Ветрогон. Бабник. Неужели изваял свою копию? Иначе и быть не могло.
Мамок у Роберта было предостаточно: вырастал на руках домработниц… А он, Вениамин, выбирал-перебирал женщин, девиц-перепелиц, так и не остановился ни на одной. Та слишком серьезна, та любит сорить деньгами, та никчемная хозяйка, та не хочет мужа «с прицепом»… Так и привык жить бобылем. Втянулся. Менял постоянно домработниц: старухи, молодухи, желторотые девицы — все они вносили свою лепту в воспитание парнишки. Но как бы там ни было, Роберт вырос…
Вспомнил последний нелицеприятный разговор с сыном.
«…Отец, ты уж разреши мне самому распоряжаться собой. Тебе же больно не будет, если я свое бренное тело выброшу собакам…»
«Ну, ну! Разболтался ты… Часто пьянствуешь, в институте уже поговаривают…»
