Седьмая просека… Где она? И вдруг на горизонте увидел белое пятнышко. Оно увеличивалось и вскоре превратилось в девушку, стоявшую на обочине дороги.
«О, да ведь это же Майя!» — сильно нажал на тормоза, оставляя, как обычно, свой автограф на асфальте.
Майя была одета в школьную форму: наглаженное платье, белый воротничок, белоснежной чистоты фартук. Заметив, что водитель притормаживает, девушка вдруг скрылась в лесной чащобе.
Остановив машину, Роберт от удивления поднял брови: «Чудной народец эти девицы… Ждет ведь меня, а убегает. Строит из себя недотрогу… Напялила школьную форму… Привораживает. Дразнит, подзадоривает».
Резко отворил дверку, выскочил из машины, пронзительно свистнул. Эхо прокатилось по лесу. В ответ послышалось шутливо-манящее «ку-ку»…
Осмотрев заросшую бурьяном старую просеку, Роберт осторожно направил по ней машину — не оставлять же «Москвич» без присмотра на трассе. Попадая на узловатые, цепко переплетенные корни, колеса, буксуя, медленно катились по узкому коридору. Опасался, чтобы ветки не поцарапали кузов.
Из-за дуба вдруг опять показалась Майя. Стремительно, как белка, перебегала от одного дерева к другому, будто заманивая парня в западню… Мелькнет перед глазами, захохочет у него над ухом — и как сквозь землю проваливается. Пока играли в кошки-мышки, начали сгущаться сумерки. Роберт пошел на хитрость. Вернулся в машину, включил приемник, откинулся на спинку сиденья и стал слушать музыку: придешь, никуда не денешься. В самом деле, через несколько минут вынырнула принцесса, стала во весь рост и забарабанила по капоту.
Он, долго не раздумывая, включил фары, и свет вмиг ослепил ее. Закрыв ладонями глаза, Майя растерянно отскочила в сторону.
Пружиной выскочив из машины, он одним прыжком достиг девушки, схватил ее в охапку, прижал к груди:
— Наконец-то! Поймал тебя, неуловимую! Я очень соскучился по тебе, Майечка. Очень! Не дразни. Мучаешь меня. Спасибо за телеграмму.
Услышав явно наигранный, но такой все же милый голос Роберта, она белой птицей прильнула к нему. Короткое платье школьных лет, шелестящий, безупречной белизны фартук, простенькая прическа с бантом — все эти атрибуты юности делали ее очень привлекательной.
— Здравствуй! Я и не думала, что ты приедешь. А когда издали заприметила твою машину — так обрадовалась, так обрадовалась.
— Привет, деточка! Ты такая сегодня необычная, аппетитная, — прищелкнул языком.
Майя смутилась:
— Не будь циником. Идем лучше побродим по вечернему лесу. Я, понимаешь, очень люблю бродить, идти наугад, ни у кого не спрашивая дороги.
— Ну что ж, бродить так бродить. Я только выключу фары. Все страны мира экономят свою энергию, и мы не должны отставать.
Темень окутала лес.
— Маюха, видишь, я прилетел к тебе по первому твоему зову…
— Вот ты какой! Женись на мне, а так и разговора быть не может…
— Что я тебе плохого сделал? Майя, ты сейчас как девочка, как шаловливая девчонка. Все во мне перевернула…
— Девушки всегда дурманят голову парням, а потом связывают их по рукам и ногам. Берегись!
— Да, ты права, женщины — хищницы, акулы… Со всеми потрохами проглатывают нашего брата…
— Кто тебе сказал такую чушь? Не твой ли отец?
— Опыт человечества учит меня. А ты, мудрейшая, чего сюда приплелась? — изменил он вдруг тон голоса. — На меня хочешь набросить шлею!
Майя обиженно замолчала. За что, за что она его любит? За ум? За красоту? За эту легкомысленность в обращении с женщинами? Не могла объяснить, не могла себя понять… Неужели любовь — необузданное, стихийное чувство?
— Не ломайся как черствый бублик! — неожиданно грубо подхватил Майю на руки и понес ее подальше от машины.
— Сумасшедший! — вскрикнула, завизжала она и принялась лупить его кулаками.
— Майечка, я же люблю тебя… Ты прекрасно знаешь. За тридевять земель прикатил.
— Отпусти! Не смей!
Изловчившись, вывернулась, вырвалась и кинулась наутек. Но тут же споткнулась, упала. Ухватившись за сухое полуистлевшее дерево, заплакала.
— Нахал! Я обо всем расскажу в институте.
— Да знаю цену твоим угрозам. Язык мелет одно, а голова совсем другое варит.
— Отпусти меня! Я тебя ненавижу! — выплеснула всю свою злость, накопившуюся в груди.
Убедившись, что силой девушку не возьмешь, Роберт выпустил из рук тонкое запястье, устало поднялся на ноги:
— Я сейчас включу фары, и ты посмотришь на свой наряд… Так тебе и поверят дома, что прогуливалась в лесу… — подбирал он язвительно-колкие слова.
Обиженная, униженная, свернувшись в комок, словно перепуганный звереныш, лежала она на траве.
— Ладно, не сердись. Извини меня, дундука… Исправлюсь, — прикинулся невинным теленком, уселся рядом с ней. Погладил растрепанные волосы. Он в таких случаях старался разжалобить, растрогать девичье сердце.
Отчужденно-притихшие оба молча сидели в купели электрического света до полуночи.
— Образумился? Дурь из головы улетучилась? — девушка повернула к нему голову.
Его глаза неподвижно смотрели в звездное небо. На щеках блестели слезы…
