— Марьянушка, хочу поделиться с тобой радостью. Понимаешь, нашими волами я сегодня проложил первую коммуновскую борозду. — Взял на руки Лиду и Василька, вышел из хаты в степь. — Марьяночка, поля эти, сколько видит глаз, будут общие. Так Ленин учит…
…Выстрел разорвал тишину. Кирилл вздрогнул, пошатнулся, будто споткнулся о бугорок. Прижимая к груди детей, почувствовал, что задыхается, падает…
— Марьянка…
— Кирилл… Что с тобой?! — ужаснулась, схватила под руки мужа и ощутила, как его сильное тело вянет, никнет, слабеет…
Медленно присел он на землю, чтобы не уронить детей, прислонил к ним прощально голову и еле слышно прошептал:
— Береги детей, Марьяна, — и упал навзничь посреди степи.
— Боже! Боже праведный, отец убил сына! — обезумев, причитала.
В двадцать шесть лет овдовела Марьяна, осталась с двумя детьми. И третий, Володя, в придачу. Хотя, кажется, он навсегда остался в Галайчихиной усадьбе.
На прополке или во время жатвы, когда снопы вязала за косилкой, пламенно цвела на голове Марьяны красная косынка.
Однажды соскучились дети по матери и побежали ее искать в степь. Две белесые головки-одуванчики катились пыльной дорогой, пока не устали. Дети присели под копну сена и уснули, прижавшись друг к другу.
Там их и нашел колхозный объездчик Гергель. Бережно, чтобы не разбудить, перенес в бричку, уложил на старую попону, прикрыл сверху своей фуфайкой, взял коня под уздцы и тихонько повез детей в село, домой.
Миновал дом Марьяны. Знал, она в степи, на полевом стане.
Повез сонных ребят к себе домой. Перенес малюток в хату, уложил на свою единственную кровать. Немного постоял возле них, убедился, крепко ли уснули. Вышел из хаты, осторожно прикрыл за собой дверь, вывел со двора коня, вскочил в бричку и погнал во всю прыть в степь.
Привез насмерть перепуганную Марьяну к себе домой.
— Посмотри, Марьяна, как спят. Я их нашел в степи. Заблудились, уснули…
— Сердечное спасибо тебе, что спас… Но чем я смогу отблагодарить тебя, парень? — она растерянно развела руками.
— Марьяна, я давно тебя люблю. Будь моей женой! Мне большей благодарности и не надо…
— Что ты? Зачем я тебе нужна? Вдова, чужие дети…
— Станешь моей женой, и твои дети станут моими. — Молодой объездчик метнулся в сени, запер дверь на все запоры и вернулся в хату.
— Мы все уже дома. Позднее время. Вот как хочешь, так и понимай. Я тебя никуда не пущу.
Всю ночь молчала Марьяна, думала. Только на рассвете перекрестила детей, затем перекрестила Гергеля, в последнюю очередь перекрестила себя, этим жестом дав ему понять, что она согласна.
Но счастье было коротким, как сон…
Война все смешала, перевернула, отняла.
Письмо-треугольник, был для нее единственным свидетелем того, что жил на свете человек, и оно сейчас лежит в сундуке.
Потом было жалкое отступление фашистов. Замызганные, небритые, голодные, как бездомные псы, они рыскали, шныряли по дворам, забирали все съестное.
Марьяна очень боялась за Лиду. Всю оккупацию одевала дочку во всякую рвань, лишь бы замаскировать ее красоту. Спрятала ее в камышах и строго-настрого приказала до поры до времени не появляться в селе.
Сама Марьяна не собиралась прятаться с Васильком. Соседи, вишь, повыкапывали глубокие ямы, сверху накатали в три яруса кругляков, чтобы не достали снаряды, а ей и так не страшно. Только жутко от жалобного рева скотины, воя собак…
Драчун Василек с соседскими мальчишками забрался на высокий тополь и, приложив к глазам кулачки, высматривал, откуда должны появиться наши. Качаясь на ветке, будто на качелях, выкрикивал:
— Мама! Я вижу фрицев! С Лукашовки удирают, как мыши!
— Где, покажи! — откликнулась Марьяна, стоя внизу, под тополем.
— Да вон же, вон возле озера Кущишиного… На мотоциклах удирают…
Как привидение, неожиданно появился дед Лутай, седовласый, широкоплечий, с вилами в руках:
— Дочка, не пускай на дерево Василька. Немецкий снайпер снимет его в один миг.
— Да разве сорванца удержишь…
— О-о-о! Мама… Гитлеряки подожгли хату Лабагурихи. — Хватаясь за ветки, как за ступени лестницы, царапая лицо, руки, ноги, Василек прямо скатился с верхотуры на землю и испуганно-вопросительно посмотрел на мать.
Марьяна выскочила на средину улицы. Взглянула направо: да, действительно из центра села клубился дым, вздымались вверх языки пламени. Уже горели хаты Нездойминоги, Чуты, Кирпихи, Гаркавихи…
Пусть будет, что будет, но из своей усадьбы — ни шагу.
И вдруг во двор ворвалось резкое, пронзительное жужжание мотора и тут же замерло.
— Два немца на мотоцикле! — выкрикнул Василек, прижимаясь к матери, ища защиты.
— Не бойся, чего ты, мой мальчик, переполошился? — Чтобы не выдать страха, Марьяна пренебрежительно посмотрела на фашистов и обняла за плечи ребенка.
С автоматами на груди, в больших защитных очках, эти двое соскочили с мотоцикла и, увидев женщину с мальчуганом, оторопели от удивления — все живое спряталось, а эта сама вывела своего цыпленка под пулю…
— Даваль шпички. Шнель, шнель! — застрекотал мордастый, показывая дулом на входную дверь.
— Нету у меня спичек, — Марьяна спокойно пожала плечами.
