— Согласен! Я доложу. Всей громадой посоветуемся, — Григорий обрадовался, что представляется случай показать товар лицом.
Слушала Лида краешком уха мужскую беседу, и ее душа постепенно оттаивала: не такой уж и гадкий у нее муж… Не пьет, не изменяет. Все — Лидуня, Лидуся… В огонь и в воду готов броситься за ней. Скупой, расчетливый? Нет, все это ради нее. Беспрекословно удовлетворяет ее прихоти. Она же, глупая, еще и ропщет на свою судьбу. Если бы испробовала «сырой житухи» в землянке, то сразу бы осела, поумнела. За таким, как Григорий, разбаловалась, разнежилась. Не ценит доброты, не почитает мужа, как принято в порядочных семьях. Пренебрегает им на каждом шагу, капризничает… А он, как вол, терпит, порой даже стонет…
Жалко стало Григория. Подойти бы к нему, положить на плечи руки, ласково заглянуть в его серые, всегда перепуганные глаза. Все же не решилась. Разбитый сосуд уже не склеишь… Подавила в себе минутный порыв. И, то ли в свое оправдание, то ли защищая его от несправедливых нападок, легкомысленно брякнула:
— Павел Свиридович, сделайте моего Григория председателем колхоза… В одно лето всем хаты построит!
Жгура сорвался с табуретки, как заяц, прыгнул к Лиде и резко остановился:
— Напрасно ты… Я же не набиваюсь… Этот вопрос решается не здесь, в колхозе, а в районе.
— Я же вижу, тебя в дрожь бросает от желания стать председателем.
— Ошибаешься, жена. Не по мне такая должность!
— Почему же, у тебя есть все задатки хозяина колхоза: деловитость, расторопность, — тихо говорил Крихта, боясь переборщить.
— Жгура такой — в одном конце района нырнет, а в другом вынырнет, — вставила Лида.
В ушах Григория звенел тихий примирительный голос Лиды. Что с ней случилось? То ежедневно брызгает слюной от злости, а то вдруг мед на устах. Никогда не думал, что она так выручит его в самый ответственный момент. Именно сейчас надо было намекнуть о должности председателя, а она безо всякой дипломатии сплеча это и рубанула… Дух захватило… Снова присел на табуретку и уже еле слышным голосом выдавил из себя:
— Я недостоин крутить колесо власти. Есть кандидатуры получше меня.
— Достойным будет тот, кого изберут люди. Ведь не за горами отчетно-выборное собрание, — Крихта бесхитростно расставлял акценты.
— Павлуша, твоя поддержка тоже много значила бы, — вмешалась в разговор Харитя. — Мог бы, конечно, в райкоме замолвить словцо за нашего спасителя…
Председатель сельсовета промолчал.
— Люди добрые, да перестаньте высватывать меня, как девицу красную! Даруга вернулся из Освенцима. Чем не руководитель? Перспективный. Грамотишки вдвое больше, нежели у меня, — Жгура скромно потупил голову.
— Левка, я слыхала, предлагают на должность директора школы, — выпалила Лида.
— Он сам тебе на ушко шепнул? — нахмурил брови Григорий.
— Люди болтают, — бросила на мужа сине-ледяной взгляд.
— А что… Толковый директор из него получится. Председательствовать может и полуграмотный, но разбитной мужик. Так я понимаю. А детей учить — надо иметь талант. Даруга несомненно потянет! — Жгура, как ему самому казалось, тонко заталкивал Даругу в школу, а там сорванцы быстро выкрутят руки, высушат мозги…
— Жизнь сама подскажет, что, куда и как, — закруглил беседу Крихта.
Григорий ухмыльнулся, а про себя подумал: «Ишь как повернул, хитрец, — кого люди изберут… Не хочет, стерва, подсобить».
— Хватит суесловить! Лидусь, накрывай на стол. Воскресенье ведь. Выходной. Раздавим бутылку…
— Обедать так обедать, — засуетилась Харитя у печки. Она давно уже приняла на себя все домашние хлопоты: стряпала, стирала, присматривала за своими детьми, а заодно и за Оленькой. Шестым, самым привередливым ребенком, был ее Павлуша. Два раза в неделю перевязывала медленно заживающие раны на руках, оберегала его, как ребенка.
Григорий принес из каморки увесистый кусок замороженного сала, порезал на ломтики.
— Ну, давайте выпьем.
Жгура налил сивухи в большие граненые стаканы и прытко опрокинул спиртное в рот. Поморщился, нюхнул ржаного хлеба и протянул было руку к салу, но не успел взять кусок, как на веранде послышался громкий топот ног, затем кто-то настойчиво забарабанил в дверь.
— Входите! — басисто пригласил хозяин.
Порог перешагнула почтальон Томка Блюка:
— Я нюхом учуяла вкусный обед…
— Милости просим к столу, — поднялся Григорий.
— Вам приятная весточка, а мне налейте стопку. Погреюсь, — отдала Жгуре самодельный конверт из синей обложки ученической тетради.
Взял в руки нежданное письмо, сморщился, шевеля губами, вчитывался в обратный адрес. От кого же? И вдруг смертельная бледность покрыла его лицо. Письмо было от Шуры.
Да, письмо пришло с той далекой станции, куда война, словно легкую щепку, прибила Григория. Как страшная болезнь, как снег на голову среди лета было это послание, которое пока что носил в кармане нераспечатанным.
Знал: оттуда добра не жди. Ведь буквально вырвался из объятий сумасшедшей Шурки и темной ночью убежал куда глаза глядят, только бы она его не привязала навечно к своей юбке… Молодой, глупый был, а она, вдова, мать двоих детей, пригрела его…
