— Перепугаете! Не надо, не надо! Я не хочу, не хочу, чтобы они видели… Не трогайте хоть их! — Женщина очумело суетилась, не зная, куда податься, куда бежать, к детям или к мужу.
— Давай сюда красных щенков-прокуденят! Пусть понюхают, чем пахнет отцовская революция, — прохрипела Вероника и ткнула пальцем на толстого, приземистого мужчину, в глазах которого столько было покорности, хоть веревки из него вей.
Бандит полез на печь, за ноги постаскивал на лежанку перепуганных детей.
— Ого, сколько наплодила, сука! Голодранцы несчастные, им землицы чужой захотелось! — приговаривал человечек, слезая с печи.
— Поставь их возле отца-христопродавца. Пусть видят, как он будет подыхать, — с ударением выговаривала каждое слово безухая.
Наталья льнула к детям. Затем бухнулась на колени перед Данилой. Он что-то неразборчиво лепетал — веревка не давала возможности ему говорить. На Наталье лица не было.
— Ты — женщина… Если твое сердце не окаменело, ты не осиротишь деток, — умоляла Веронику.
А та вроде и не слышала мольбы. Молчала. Ее лицо, будто вытесанное из дерева, замерло, похожее на икону. Потом проронила небрежно:
— Хорошо. Уважу твою просьбу. В самом деле, мы, женщины, должны понимать друг друга. Дай саблю, — бросила она тому, кто лазил на печь за детьми.
Тот выхватил из ножен блестящее лезвие, как фокусник, провел по нему языком, мол, чистое, готовое к делу.
— Не буду пачкать руки о твоего красноармейца. Я только порассекаю на нем веревки. И забирай его, — Вероника схватила саблю, стиснула зубы и рубанула Данилу по голове, по шее, по плечам…
Наталья ошалело вскрикнула, судорожно схватилась за голову, из ее груди вырвался дикий стон…
В детских глазах застыл ужас. Они с визгом бросились врассыпную.
Вероника сплюнула, отвернулась от Данилы, корчившегося в предсмертных судорогах.
— Детей забрать! Они уже мои, казенные! — ткнула окровавленную саблю мордатому угоднику.
— Есть забрать детей с собой!
Он трусцой побежал в хату. Девчушки присмирели под скамьей, а мальчонка куда-то юркнул.
Бандит бросил двоих детей в повозку и принялся выискивать третьего, но так и не нашел. Тачанка, в которую уже забралась Вероника, вылетела из двора, а за ней ринулась банда. Мордатый подскочил к своей повозке, сел на передок и стеганул лошадей кнутом. Они гребанули копытами снег и вихрем вырвались со двора.
Неистовствовала, завывала, гоготала в степи буря. Вероника летела в серую муть вьюги и теряла Прокудиных детей. Над ними, невинными и чистыми, вырастали белые могилы…
Наталья раскрыла глаза, словно из тумана вынырнула, опомнилась. На ножке перевернутой табуретки дотлевала, коптела свечка. Упала на ноги перед Данилой, развязала веревки, трясла его, кричала в уши. Водила ослепшими от слез глазами по хате. Дети исчезли. Бессильная, изнеможенная, полезла на печь, а там пусто. Наталья ползала из угла в угол. Мелькала мысль: «Их забрала пакостница!»
Раздетая, с распущенными волосами, выскочила босиком на улицу и застряла в снегу. Поднялась, обежала вокруг хаты, кричала, звала детей, но они не откликались. Слабый голос ее тонул, рассеивался в дикой пучине пурги.
Забежала в курятник, прижавшийся к торцу хаты: дверь его была полуоткрыта, и женщина проскользнула внутрь. Вслепую ощупывала дрова, старую кадушку, всякое тряпье. И вдруг натолкнулась на мягкий теплый комочек. «Господи! Юрочка… Детка!»
Мальчонка с перепугу и холода дрожал. Нельзя было его вырвать из угла — он боялся даже родной матери. Наталья все же выхватила Юрочку из темноты, прижала к груди и побежала к ближайшему соседу, жившему в полверсте.
…Похороны… Рыдала музыка… Мужчины на плечах несли гроб с Данилой Прокудой: он был обвит красным флагом, что горел и не сгорал на фоне белых нетронутых снегов.
Женщины вели под руки чуть живую Наталью. Кто-то из парней нес на своем плече Юрочку. Мальчик в отцовской буденовке, завернут в шинель…
…Юрий напрягал мозг так, что болела голова. Хотелось все воскресить в памяти, восстановить, проследить за материнскими повествованиями. Сколько он слыхал их от нее. Часто она вспоминала свою многотрудную жизнь. Потом отцовскую, а там добиралась и до его, Юриной… Со страхом рассказывала о безухой атаманше, которая после той страшной ночи как в воду канула.
И вот только теперь, кажется, вынырнула из небытия безухая…. Живет в глухом селе. Ест, дышит, смеется, ездит в город. Вольготно ходит по степям, лугам, и земля не горит у нее под ногами… Затерялась, притаилась головорезка среди доверчивых людей. К ней внучка приезжает на мотоцикле помочь, ведь одинокая же бабка… А может, то и не Вероника?
На плечо Прокуды легла чья-то тяжелая рука.
— Здравствуй, человек. Не обознался ли я?
Юрий сидел у подножия материнской и отцовской могил. Услышав за спиной чей-то голос, медленно обернулся, поднял взгляд: перед ним стоял рыжий Вавилон, опираясь на суковатый посох. Грудь старика, как кузнечный мех, то надувалась, то с усилием пыхтела: не хватало воздуха.
— Добрый день, дедушка! — Прокуда обрадовался живой душе на кладбище. Вскочил на ноги, отряхнул пыль с брюк.
