«Если мертвые могут прощать — простите, мама… Ведь я, ваш сын, вернулся не прозябать, не ныть, не проклинать собственную судьбу, не обвинять кого-то, я хочу честно начать жизнь заново.
Я же не трусливый желторотик, а возмужалый человек, умудренный жизнью, с мозолистыми руками. Хочу проследить, с чего началось мое падение, чтобы других уберечь от этой срамоты. Хочу разыскать ту первую ямку, где оступился, упал лицом в грязь… Я не мимоходом забрел на кладбище, а намеренно — принес терпкую, горестную сыновнюю любовь. На порог позора я уже никогда не ступлю…
Все неприятности отлетят тяжелым сновидением. Время постепенно выветрит боли, только бы мне люди простили и забыли, что такое когда-то произошло со мной, Юрием Прокудой. Я все сделаю, чтобы с односельчанами встать на одну ногу, быть равным среди равных, садиться за стол, не топчась сзади и не пряча глаз… Мама, отец, я, ваш сын, хочу стать Человеком…»
— Мама! Мама! Я нашел безухую. Я знаю, где она живет, окаянная! Помогите мне все до мелочей вспомнить, вы ведь часто рассказывали о безухой атаманше, зарубившей отца и меня искалечившей…
…Уже утихала гражданская война. Степные села не верили — наступило затишье. Разоренные, битые, истерзанные, не знали они, какому богу кланяться: утром красная конница пронеслась по лугам, вздымая клубы пыли на площади, и высоко на колокольне вспыхнул кумач. А вечером оголтело громыхали возы, свистели в воздухе кнуты, раздавалась матерщина.
Следующей ночью ни с того ни с сего трещали заборы, рушились ворота, будто катился землей ураган: «Будя вам спать, мужики! Господа бога вашу мать… Давай кожухи, сало, хлеб… Господа бога вашу мать!»
Испуг гнездился в людских сердцах — ни днем ни ночью не давал спать.
Но перебесилось, улеглось, утихло. Красное знамя стремительно взметнулось в небо над голубым куполом церкви. Люди облегченно вздохнули. Матери с малыми детьми на руках чаще стали выходить за ворота, высматривая из походов своих кормильцев.
Но слухом полнилась земля: где-то в Княжеских лесах еще водятся бандиты. Рассказывали прохожие — гляди, то там то сям сволота совершает набеги, глумятся…
Из водоворота войны Данил Прокуда первым ступил на вольную землю, во Вдовью Криницу. Отвоевался по всем статьям: две пули засели в бедре, хоть рассекай кость… Сказали ему: позже врачи удалят металл, а сейчас иди в родное село, нужно новую жизнь строить.
Трое деток ручонками обвили отцовскую огрубевшую шею, шесть глазенок светили ему в душу, щечки льнули к худым скулам, к теплой груди. Прижал к себе жену Наталью. Голубил, осыпал всех поцелуями.
— Вишь, Наталочка, ты меня перехитрила… Две девочки на тебя похожи. Один Юрочка — на меня… Правда же? — Он взял на руки своего двухлетнего сына, подбросил под потолок и, смеясь, подхватил.
— Господи, как же я счастлива, ты вернулся, Даня! Я, наверное, тебя вымолила у судьбы.
— Мне и самому не верится, что уцелел… Был в таком аду — уже прощался с жизнью, с тобой, с детьми, а вот когда не смерть…
— Ой, я так боюсь, я так боюсь за тебя! В лесах еще тревожно. Поговаривают, будто в Княжьих урочищах объявилась сообщница Махно. Зовут ее Вероника. Говорят, красивая, но безухая… Сынки кулаков пошли за ней, вербуют людей в отряд. Понукает, проклятая, слабодушными. Носится, говорят, на тачанке. Ты не слыхал о ней, Даня?
— Если и на самом деле так, то пусть позабавляется перед смертью. Не бойся, Наташа. Одна гадина на весь лес — не страшно.
— Может и одна смертельно ужалить.
— Оставь, Наташа, свои опасения. Не верю я. Все это бабьи тары-бары-растабары.
На следующий день пошел томительный дождь. Поля, припудренные жесткой метелью, покрылись черными плешинами. А когда на село надвинулся вечер, стало подмерзать, повалил снег. Зима снова взяла село в белый плен.
Данил склонился над столом и при свете плошки-коптилки разбирал бумаги. Жена напевала себе под нос колыбельную о котике, усыпляя детей. А на улице завывала вьюга, шуршала под стрехой, свистела, гудела в дымоходе. И было в ней что-то заунывно-щемящее.
— Пусть сколько ни бесится пурга, а идет к весне, Наташенька. Уже укачала? Иди-ка сюда, посмотри…
Полосатой вытертой дерюгой прикрыла на нарах троих деток и неслышно подошла к мужу. Взглянула из-за крутого плеча на стол, где лежали разложенные бумаги.
— Вот, видишь, прибиты печатки. Не царские, наши. Вот одна, вторая, третья… Поручили мне серьезное дело — делить землю.
— Даня, я так боюсь за тебя… Отмахиваюсь от этих проклятых мыслей, а они лезут в голову.
— Смотри не накаркай. Вечно вы, женщины, берете на себя больше, чем вам положено.
— Думай о своем, Данила. Я не буду мешать. — И Наташа тихо пошла к детям.
Наверное, правда: в женских предчувствиях есть что-то от пророчества. Наташино сердце предвещало беду. И она не миновала Прокудиной хаты.
