Только успел Данил продумать, с чего начнет завтрашний день, к кому зайдет, с кем посоветуется, как под окнами захрапели лошади. Бросил взгляд на окна — они плотно завешены платками. Наташа постаралась. Взглянул на нее, жена побледнела, погрозила ему пальцем, дескать, молчи, не отзывайся. Потянулся рукой к плошке, задавил кончиками пальцев язычок огня, и темень наполнила хату. Наугад шагнул к сохе, на которой висела шинель, выхватил из кармана револьвер. Украдкой вышел в сени.
Неизвестные стали колотить в дверь. Нажимали плечами — доски скрипели, трещали.
— Открывай, красная гнида! Открывай! Все равно не ускользнешь от нас, — шамкал охрипший голос.
Данила прижался вплотную спиной к стене, нет, прирос у косяка. Выжидал: как только выставят дверь, он не одного уложит. Правда, черт его знает, сколько их там. Вон, слышно, и за хатой толчется зверье.
А дверь ходила ходуном. Звякала щеколда, но толстые дубовые доски не поддавались. Навесы скрежетали, пронзительно попискивали.
Тенькнуло оконное стекло, рассыпалось по полу. Данила бросился в хату и увидел: чья-то косолапая рука сорвала платок, закрывавший окно, и берется взламывать раму. На какое-то мгновение Прокуда растерялся: возвращаться к сенной двери или караулить возле окон? Решение пришло молниеносно: все равно они ворвутся в сени. Нужно запереть дверь в хату…
Пока бандиты будут возиться со второй дверью, он прикончит тех, кто полезет в окно. Данила в темноте оглядывался вокруг, прислушивался и не различал, хохотала то вьюга или бандиты ржали.
— Даня… Данилочка! Удирай через окно на печке, — подползла Наталья и, схватив его за ногу, потянула к себе. Она в своей женской наивности не понимала, что за хатой тоже полно бандитов.
— Перенеси детей на печь, — шепотом сказал жене.
Сенная дверь не выдержала натиска — разломалась. Ватага ворвалась в сени, а тут еще одна преграда. Кулаками, подборами, прикладами уже колотили в избяную дверь.
— Эх вы, недотепы! — на улице глухо возмущался женский голос. — Полезайте в окна, свистуны несчастные!
Затрещала рама. Сперва одна голова просунулась в хату. Данила пока что не стрелял. Засунул револьвер в карман, пошарил руками под скамьей, нащупал топор и пустил его в ход: изо всей силы саданул бандита, и он захрапел, обмяк и повалился на пол. Сунулся еще один. Прокуда и этому попал в голову. Но топор стукнул по мягкой шапке, и бандит, оглушенный ударом, как бык заревел и повис на подоконнике: руки и голова болтались в хате, а ноги — на улице.
К окнам налетело их как воронья. Зажгли клок соломы, посветили. Увидев двух мертвых, они еще больше озверели и напролом кинулись в окна. Почему-то не стреляли, а лезли саранчой. Прокуда выхватил из кармана револьвер. Пуля за пулей вылетали из дула, впивались в бандитов. Но они не стреляли. «Значит, хотят взять живьем, подлецы. Нет, не дождетесь». Он оставит себе один слиток свинца…
— Быстрее, растяпы! — раздался истерический женский голос.
Проснулись от выстрелов дети, заплакали, потянулись к матери. Наталья сама не своя сгребла их в угол на печи, укрыла рядном. Она дрожала от испуга — зуб на зуб не попадал.
Данила оторопело присел в темноте, нажимая на курок, но револьвер молчал. Сто чертей!.. Сгоряча выпалил все пули, не оставил для себя… Проклятие!
На него упала тяжелая туша бандита. Прокуда вывернулся из цепких лап. Стремглав метнулся на лежанку и сильно ударил ногой в небольшое оконце. С разгона кинулся в проем. Но застрял, его сдавило в плечах. Протянул руки вперед, будто нырял в воду. Дернулся вниз так, что кожу ссадил на ребрах. Упал на рыхлый снег. Вскочил, но в эту же минуту на него навалились три ненавистника. Сопя, как уставшие лошади, они дубасили кулаками Данилу. Отбивался, вертелся в их руках, как буравчик, и вырвался. Пустился наутек. Споткнулся, упал, распластался — и снова настигли враги. Смяли — ни дохнуть, ни крикнуть. Скрутили ему руки, связали веревкой ноги, накинули петлю на шею и поволокли во двор, где на тачанке сидела Вероника, попыхивая цигаркой…
— Зажгите свет в хате! Поставьте стражу вдоль всей улицы! — приказывала грозно. — Я хочу с глазу на глаз поговорить со вчерашним красноармейцем. — Она сбросила с себя тяжелый тулуп, соскочила с тачанки и направилась в хату. Следом за ней поволокли Данилу.
Кто-то из бандитов вынул из-за голенища огарок свечи, зажег и поставил на ножку перевернутой табуретки.
С печи к мужу бросилась Наталья, но ее оттеснили.
— Дорого ты нам достался, орел! — сказала Вероника.
Она чинно уселась в красном углу. Ее большие черные глаза искрились злостью. Белое красивое лицо подергивалось. Правое плечо то и дело вздрагивало. Хромовая блестящая кожанка, перекрещенная ремнями, поскрипывала. Из-под седой кубанки выбивались черные кольца кудрей, прикрывавшие… дырочки — у атаманши не было ушей.
— Чего скулишь, гнида? — Вероника бросила взгляд на Наталью. — Пусть идет к своему красноармейцу. Пропустите ее! А где дети? На печи? Принесите и щенков сюда!
Наталья безмолвно замахала руками, а потом умоляюще закричала:
