– Первые несколько месяцев в колонии были худшими, – начинаю я. – Говорят, привычка формируется за двадцать один день. Но мне понадобилось больше времени, чтобы привыкнуть к такой жизни. Хоть у меня было дерьмовое детство, но колония… Это совсем другое дело. Ни улица, ни отец-алкаш не подготовят тебя к такому. Я почти не спал первые месяцы. Все время опасался, что могут убить во сне, пырнуть заточкой или придушить подушкой. На меня и днем нападали, но я защищался. Черт… Я ведь даже отчасти радовался попаданию в карцер, а иногда специально устраивал драки. В карцере я был один и хотя бы мог поспать. Ну, в перерывах между паническими атаками из-за замкнутого пространства…
– Нейт… – с горечью шепчет Бель, крепче сжимая мою ладонь и уткнувшись мне в плечо.
Ее мягкие волосы приятно щекочут кожу, и я едва держусь, чтобы не прижать ее всю к себе и бесконечно просить прощения за то, что сделал. Но прежде всего мне нужно поговорить с ней.
– Колония для несовершеннолетних – это хуже, чем тюрьма для взрослых. Дети более жестоки, импульсивны. В таком месте… инстинкт самосохранения становится основным. Единственным. Он сильнее, чем мораль, чем совесть. Я творил ужасные вещи, Бель…
Горло будто изнутри оплела колючая проволока, и мне приходится замолчать. Несмотря на почти кромешную темноту, я крепко зажмуриваюсь, словно это поможет мне развидеть, забыть все то, чему я был свидетелем и что делал собственными руками. Жгучий, острый ком в горле останавливает меня, показывая, насколько все мое нутро против того, чтобы вскрыть все, что я так тщательно похоронил в себе. Меня снова разрывают противоречия. Ощущая ее нежную ладонь в своей руке, я испытываю необходимость высказать ей все. Эта девочка заслуживает того, чтобы знать, кого она держит за руку.
– Я оправдывал себя, что это все самозащита. И я верил в это, пока был в колонии. Искренне верил, что вся эта жестокость, грязь – все это было необходимо, чтобы выжить самому. Но когда ты на свободе, то начинаешь смотреть по-другому на многие вещи. Не могу сказать, что глубоко сожалею обо всем, что натворил в колонии. Там были ужасные люди – не лучше меня, ужасные условия и ситуации… Они заслужили то, что получили. Но, выйдя на свободу, я удивлялся сам себе. Удивлялся тому, что не умираю от угрызений совести, что меня не преследуют последствия всего, что я натворил. Видимо, человек и правда способен привыкнуть ко всему. Я привык к жестокости. Привык ощущать ее на себе и причинять боль другим. Для меня это стало нормальным… – я запинаюсь, пытаясь протолкнуть рвущиеся слова через сдавленное горло. – Но не когда я причиняю боль тебе, Бель. Это разрывает меня на части. Мне так жаль…
– Знаю. Но ты не сделаешь мне больно. – Она слегка проводит ладонью по моей щеке, поворачивая меня к себе лицом. И лишь на секунду я могу взглянуть ей в глаза, когда она говорит: – Ты можешь больше не просить прощения.
Но я тут же отвожу взгляд, снова опустив голову. Я не заслуживаю ее.
– Я – ужасный человек, Изабель, – зачем-то говорю я.
– Твоя мама сказала мне, что ты – хороший человек, – вдруг говорит Бель, и я вопросительно взглядываю на нее. – Когда я везла твою семью в трейлер, Кэрол сказала мне это. Тогда я ей не поверила. Я решила, что это просто слепая материнская любовь. Но теперь я, кажется, понимаю, о чем она.
Я нервно усмехаюсь, качая головой и до боли кусая губы.
– Бель… ты ошибаешься.
Мать учила меня в детстве, чтобы я был «хорошим мальчиком». Пыталась вырастить из меня достойного человека. Она часто говорила, что я не такой, как отец, что больше похож на нее. До появления Майки и Джули она говорила, что я – единственное светлое пятно в ее жизни. Она правда старалась быть хорошей матерью, но, думаю, она и сама понимала, как безнадежны ее попытки. Когда я стал старше, то больше не получал от нее теплых слов и объятий. Но я ни в чем не обвиняю мать. Я сам облажался. Редко появлялся дома, забил на школу, связался с криминалом. Сам превратился в того, кто перестал заслуживать ее любовь. А после смерти отца и колонии – наши с матерью отношения стали хуже некуда. Мне сложно поверить в то, что мама считает меня хорошим человеком. Это звучит как полный бред.
– Хватит, Нейтан. – Чуть отстранившись, Бель наклоняется, чтобы поймать мой взгляд. – Ты не можешь сказать или сделать что-то, что изменит мое отношение к тебе.
Ядовито усмехнувшись, я качаю головой, освобождая свою ладонь из ее нежной хватки.
– Ты так в этом уверена?
– Да, – произносит она так твердо, что я почти верю.
– Я убивал, – едва слышно признаюсь я.
И снова наступила эта давящая тишина, нарушаемая лишь ее прерывистым дыханием и бешеной пульсацией в моих висках. Бель замерла, не касаясь меня, но продолжая прожигать взглядом. И мне до безумия необходимо знать, что именно горит в этом взгляде. Страх? Ненависть? Презрение?
Что она сейчас чувствует? Все так же уверена во мне? Все еще хочет прикасаться ко мне?
