Но я не могу взглянуть ей в глаза, опустив голову и ковыряя ранки на руках. Начинаю жалеть о сказанном. Уверен, она и так понимала, что я не только наркоторговец. Я угрожал ей настоящей пушкой. Думаю, Бель понимала, что она у меня оказалась не просто так и что я использовал ее по назначению, что я – убийца. Но так или иначе, кто меня за язык тянул? И почему она молчит? Черт, да лучше бы она накричала на меня. Сказала бы, что я мразь, монстр. Лучше бы отвесила очередную пощечину и плюнула в лицо. Но она молчит, и это молчание убивает. Режет, потрошит, разъедает. И мне кажется, что я вот-вот умру, пока не слышу ее шепот:
– Как?
Я удивленно кошусь в ее сторону. Это интересует ее сейчас больше всего?
– Иногда сам, но чаще давал распоряжения своим людям, – честно отвечаю я.
Не знаю, появилась ли во мне смелость откровенничать или просто усталость. Я устал сопротивляться этому желанию. Я хочу, чтобы Бель знала все. Может, тогда она поступит правильно и уйдет от меня сама? Ведь так будет лучше для нее. А для меня почему-то это стало приоритетным.
– Ты делал это быстро или мучил их, как Леннарда? – ее голос дрожит, хотя она пытается звучать уверенно.
– Зависело от ситуации. Но чьи-то мучения никогда не были для меня целью.
– Ты получал удовольствие от того, что делал?
Меня поражают ее вопросы. Она не спрашивает, кого я убил и за что. Не спрашивает, сколько трупов на моем счету – один или сотня. На этот раз я недоумевающе таращусь прямо ей в глаза. Они такие серые, что выделяются даже в темноте. И смотрят прямо на меня, пока я пытаюсь понять, что же творится в ее милой голове?
– Нет, – так же честно отвечаю я.
Бель даже не дернулась, но глубоко выдохнула. Так, будто мой ответ ее успокоил. Не понимаю почему. Как такой ответ вообще может кого-то успокоить?
Я никогда не получал удовольствия от процесса, как не наслаждался и другими рабочими моментами, как заправка машины или доставка товара. Да, поначалу это пугало и было неприятно, но я быстро привык. Я воспринимал это как очередную рабочую обязанность. И это ненормально. Убийство живого существа не должно даваться легко. Но Бель, видимо, считает иначе.
– Ты не получал удовольствия… Значит, ты не такой ужасный, как думаешь.
Она снова пытается взять меня за руку, но я быстро вырвался.
– Нет. – Я мотаю головой, уже раздражаясь из-за ее упрямства, и, зажмурившись, выпаливаю: – Я убил одного парня просто так.
Замечаю, как вдруг сбилось ее тяжелое дыхание. И больше она не делает попыток коснуться меня.
– В колонии?
– В первый же день, – признаюсь я, ощущая себя так, словно с меня кожу заживо сдирают. Я никогда не говорил об этом случае. И пытался не думать. Похоронил это воспоминание так глубоко в себе, что, казалось, если вскрою его, то истеку кровью и умру. Проще было не думать об этом. Забыть. Тогда и сожалеть было бы не о чем.
– Нейт? – окликает меня Бель.
Смысла подавлять это больше нет. Я расскажу ей все. Ощутив, как снова зацарапало в горле, я сглотнул.
– В первый день произошло что-то вроде посвящения. Они часто так развлекались. Брали двух новеньких и стравливали их друг с другом. Сразу дают понять, что это не лагерь бойскаутов. Надзиратели не вмешиваются, им просто плевать, что дети устраивают гребаные бои. Меня стравили с каким-то парнишкой. Я даже имени его не знал. Он казался младше на пару лет, весь щуплый и слабый. Это было заведомо нечестно…
Я снова опускаю потяжелевшую голову, которая, кажется, вот-вот взорвется от этих воспоминаний. Даже сквозь удары ливня по стеклу я слышу, как трудно ей дышать. Да и мне не легче. Выдохнув, кажется, в сотый раз за минуту, я продолжаю:
– Нам сказали, что выживет только один из нас, и все столпились вокруг, пялились и ржали над происходящим. И я сорвался. Я был очень зол. Зол, что попал в колонию, что снова пострадал из-за своего гребаного папашки, что мать позвонила копам и я лишился свободы. Я ненавидел это чувство, что меня предали, бросили в эту дыру, а теперь – делают из меня посмешище и угрожают какие-то сосунки. И, черт, я сорвался на том пацане. Выместил на нем всю свою злость. А ее было много, непозволительно много. Казалось, я просто захлебнусь в ней, если не выплесну. Пацан почти не сопротивлялся. Он просто не мог физически. Я слышал, как ломались его кости. Одна за другой. Слышал, как он задыхался, когда кровь заполнила легкие. Слышал, как в толпе кто-то блевал от всего этого зрелища. Но меня это не остановило. Меня ничто, черт возьми, не остановило. Я продолжал. Мне было плевать. Я поступил как трус, как мразь. Хуже всего то, что, как я позже узнал, никто даже не собирался нас убивать, они просто запугивали так всех новеньких. Для них это было развлечением на вечер, а я забил пацана, который ничего плохого мне не сделал.
Я замолчал, вдруг ощутив, что мне не хватает воздуха, и стал дышать глубже, до боли сжимая пальцами волосы на затылке. Вскрыв старую рану и обнажив ее перед Бель, я ощущаю себя, как и предполагал. В груди жжет так, будто сердце гонит по венам не кровь, а кислоту, мучительно разъедающую все тело.
