– Что? – судорожно выдыхаю я, ощущая, что нахожусь на грани очередного приступа.
– Во многих религиозных текстах есть своя версия Потопа, в которых встречается упоминание о птицах, что человек отправил на поиски суши, – объясняет он невозмутимо, будто не замечая моей реакции. – В шумерской мифологии, в отличие от христианской, именно ворон, а не голубь, нашел землю, тем самым дав надежду на спасение всем живым существам.
– Очень интересная история, – ядовито бросаю я. – Но лучше бы вы назвались по-библейски, «голубями». Так хоть смешно было бы! А то мне что-то становится скучно!
– Нет, сынок. Вороны намного интереснее. Их повадки удивительны…
Он отхлебывает пиво и, вытерев рукавом рубашки подбородок, по-прежнему продолжает распинаться:
– Ты знал, что у воронов невероятный ум и память? Настолько, что они могут запоминать и узнавать своих врагов спустя годы. Вороны коллективны и собираются в стаи, защищая своих сородичей. А еще они привязаны к одному гнезду и моногамны. Эти птицы выбирают пару и остаются ей верны всю жизнь, даже после ее смерти, представляешь?
– Да-да, я читал тот увлекательный орнитологический справочник, что ты передавал мне в колонию. И еще я запомнил, что вороны любят все разрушать и много гадят!
Квентин остается таким же невозмутимым, пока меня разрывает от злости и нетерпения. Мне не нужны его лекции, мне нужно увидеть Изабель, а он нахально тянет. Издевается. Так, как может только он. Знает,
Отведя от него гневный взгляд, замечаю висящую на стене карту местности, исчерченную условными знаками. Наверное, отмечает, где уже успел загадить своими «воронами». Мало что из изображенного на самой карте ясно на расстоянии, но, если жирный крест в центре карты – это здание, то вокруг лишь лес. К юго-западу тянется линия шоссе, но сколько до него миль – я не вижу. Да и чем это поможет сейчас?
– Ты такой пессимист, Дивер. – Квентин не спеша поднимается, кряхтя, и берет свою трость со стола. – Видишь только негатив. Слушал бы меня внимательнее, понял бы, что в воронах есть много хорошего. И даже нашел бы что-то общее с собой.
Ощущаю мерзкое пивное дыхание, когда он подходит ближе. Сжав кулаки и вдохнув побольше воздуха, я ожидаю услышать очередной «интересный» факт о птицах-падальщиках, но вместо этого, сжав вдруг собственную рубашку на груди так, что чуть не рвутся пуговицы, Квентин шепчет:
– Ты разбил мне сердце, Натаниэль. Ты казался таким способным. Я ни в кого не верил так, как в тебя. Ты – это все, что я в тебя вложил. Я создал тебя. Думал, что знаю тебя как облупленного. Пока ты не предал меня.
Меня разрывает от желания объяснить этому старику, что то, что он называет предательством, я называю деловым решением. Но я не стану перед ним оправдываться и вымаливать прощения. Пошел он к черту.
– Помнится мне, один чувак тоже создавал людей по своему образу и подобию. Все закончилось тем же – они его предали, – шиплю я ему в лицо. – Если ты внимательно читал Библию, то должен был быть готов к предательству.
Квентин отшатывается, сжав в руках трость. Молчит, а его пешки даже дышать не смеют, вцепившись в свои пушки. Нервно закивав седой головой, Квентин разочарованно хмыкает:
– Что ж, «Адам» вышел из тебя хреновый, – он больно тычет мне в грудь, прямо в то место, где под тканью толстовки соединяются пальцы Бога и человека на «Сотворении». – Видимо, как и в Нем, во мне слишком много веры в людей. Впрочем, как и у тебя, ведь ты даже не заметил предателей среди своих, пока не стало поздно.
– Нет. У меня с тобой нет ничего общего!
– Вот. – Он снова с силой тычет в мою грудь, и я отступаю на шаг назад. – В этом твоя главная ошибка. Ты думаешь, что со всем справишься сам, думаешь, знаешь, как лучше. Но я открою тебе глаза, сынок. Без меня ты – ничто. Ты – щенок, не хлебнувший жизни. Но при этом думаешь, что чем-то лучше меня? Ты слишком горделив, Натаниэль. Знаешь ведь, что гордыня – это тяжкий, смертный грех?
– Прекрасно, добавь это к моему списку. Жаль только, что и в аду придется твою рожу видеть.
– Тебе не хватает смирения, – продолжает рассуждать Квентин, заставляя меня вновь и вновь закатывать глаза. – Но ничего, я тебе помогу, сынок, – он беспечно хлопает меня по плечу, будто мы приятели, но я вздрагиваю и отбрасываю его руку. – Я лишу тебя этой гордыни. Лишу того, что ты называешь своей честью. Растопчу твое самоуважение. Вырву твое сердце. И у меня есть идеальный способ для этого.
– Плевать. Делай со мной что хочешь, когда отпустишь ее.
Квентин, хрипло посмеиваясь, все так же неторопливо ходит по комнате, но не пользуется тростью. Видимо, он хорошо знает это место. А потом, прислонившись спиной к кирпичной стене, он поворачивает голову в мою сторону и зачем-то выдерживает паузу, игнорируя мои требования.
