Полегчало ли мне? Нет. И не близко. Но я хотя бы не чувствую себя грязной, и у меня даже стал просыпаться аппетит. Пряный запах японской лапши наполнил коридор, заманивая меня в гостиную, объединенную с небольшой кухней. Мы с тетей уселись за небольшим обеденным столом, и я распечатываю свою порцию лапши в квадратной картонной коробочке. Соба с курицей, как я люблю. Рейли все еще помнит. Прошло, наверное, лет сто с тех пор, как мы ели лапшу из единственного заведения с азиатской кухней в этом городе. Но в прошлый раз с нами была Элайза. Она всегда выбирала веганский удон с овощами.
Рейли молча сидит напротив, но я ощущаю ее настороженный взгляд на себе. Сама я не решаюсь взглянуть на нее, сосредоточившись на еде.
– Из школы звонили, – вдруг нарушает тишину она, и я на секунду замираю. – Ты пропустила целых два учебных дня.
«Серьезно? Ее
– Должно быть, у тебя случилось что-то?
И я понимаю, к чему она ведет. Понимаю, что она хочет знать правду, ведь ей пришлось вытаскивать меня из полицейского участка. И она имеет право на объяснение. Но, для ее же блага, лучше ей не знать правды.
– Я заболела, – говорю я, пытаясь ухватить палочками ароматный кусочек курицы в остром соусе, но он то и дело ускользает.
– Неужели? – Рейли недоверчиво косится на меня. – Чем?
«Ох, тетя, вернее будет «кем?».
– Простудилась, – говорю я и шмыгаю носом.
– Раньше ты не пропускала уроки из-за таких мелочей… – Она задумчиво постукивает указательным пальцем по ножке бокала с красным вином. – С тобой всегда было сложно, Изи, но единственное, с чем у тебя не было проблем, – это учеба.
Упрекнуть и похвалить одной фразой? Наверное, только Рейли так может.
– Я наверстаю, – уверенно отвечаю я.
Молчание вновь заполнило комнату, и я могу слышать, как работает холодильник и как где-то на улице лает соседская собака. Несмотря на напряженность между нами, я радуюсь, что оказалась сегодня дома.
– Мне казалось, что я давно выбросила эту футболку, – тетя кивает на меня.
После душа я надела первую попавшуюся тряпку из своего шкафа. Ей оказалась майка-поло темно-зеленого цвета, на несколько размеров больше моей обычной одежды, с какой-то вышитой эмблемой на груди.
– Ты собиралась, – припоминаю я события десятилетней давности. – Но мне настолько понравилась вышивка, что я попросила отдать футболку мне. Это так глупо…
– Ох, точно. – Кивнув, она коротко улыбнулась. – Ты тогда еще загорелась идеей научиться вышивать.
– Ага, и на то Рождество ты подарила мне какой-то детский набор для вышивания, – с неожиданной для себя теплотой в голосе говорю я.
– Нет-нет, я напутала, и это оказался набор для вязания, – смеется тетя, и ее серые глаза на мгновение вспыхивают. – Но ты не заметила разницы.
– Точно. И связала тебе тот дурацкий желто-оранжевый шарф, – усмехаюсь я, вспомнив свое детское творение.
Да, было немало счастливых моментов в моем детстве с Рейли. Но чем старше и своевольней я становилась, тем чаще происходили наши стычки. Элайза была связующим звеном между мной и тетей. Она словно держала нашу маленькую семью вместе. Но без Элайзы… Мы с Рейли будто чужие друг другу. Некоторые семьи сближает общее горе, но не в нашем случае. Каждая из нас скорбит по-своему.
Все же я благодарна тете за то, что она меня вырастила. Так или иначе, она могла нарушить обещание, данное отцу и отправить меня в какую-нибудь приемную семью. Но она этого не сделала. И чувство благодарности только усиливает скребущее в глубине души чувство вины: я снова вру ей, после всего, что она сделала для меня.
Поглаживая кончиками пальцев рельеф вышивки на майке, рассматриваю круглую эмблему. На белом фоне красная надпись: «Emerald Furniture Factory». Какое-то незнакомое название.
– Что это значит? – интересуюсь я.
– Это название мебельной фабрики. Она закрылась лет сто назад.
– Здесь? В смысле, в Хеджесвилле? – удивляюсь я.
Не слышала об этом прежде. Хеджесвилль всегда мне казался каким-то безжизненным. Сложно поверить, что в этом городе могли что-то создавать.
– Ага, в восточном районе… – задумчиво произносит тетя, и я замечаю, что блеск в ее глазах снова потухает. – Но предприятие закрыли лет десять назад. Фирма вроде как обанкротилась. Очень многие тогда остались без работы. Восточный район, можно сказать, жил благодаря этой фабрике. А потом… – она многозначительно помолчала, – ты и сама знаешь, в какую помойку превратилось это место.
Ничего себе. Неужели когда-то восточный Хеджесвилль был нормальным? А что, если отец Нейтана тоже потерял работу на той фабрике? Поэтому он был таким? Жизнь Нейтана пошла под откос из-за того, что закрылась какая-то чертова фабрика?
Но почему я снова думаю о Дивере?!
– И откуда у нас эта футболка? – попыталась отвлечься я.
– Бенджамин… – едва заметно поморщившись и потерев пальцем переносицу, отвечает тетя, – отец Элайзы работал на фабрике.
